Колдуны - Фигль-Мигль

Россия была на его стороне. И сам царь этому поверил – прежде я думал, что это только Катков, но я убедился, что это вся Россия, – а уж Каткову в голову не пришло, что могло быть как-то иначе.

Самолюбие и самоуверенность его были беспримерные. Рядом с ним можно было быть только покорным слугой и безропотным орудием; людей, ставивших под сомнение его авторитет, он изничтожал – зато и прощение в самых страшных грехах легко мог получить тот, кто приползёт на коленях и повинится. Жалким положением, в котором «Московские ведомости» очутились после смерти Каткова, газета была обязана одному ему. В последние годы это была не редакция, а канцелярия, какая-то контора помещичьей экономии, с приказчиками в длиннополых сюртуках и с прикушенными языками. Эта челядь, которая именовала себя сотрудниками, раболепные поддакиватели, чутким ухом ловившие каждое движение грозного хозяина за стенкой, – как же они отомстили ему, мёртвому, за своё раболепие, и ничтожество, и трусость, за то, что не смели при нём раскрыть рта и даже между собой говорили вполголоса. Когда они обрели наконец голос, сами превратились в заправских хозяев и начали пренебрежительно отзываться о покойнике, закономерно оказалось, что сказать им (кроме этого) нечего. И когда «Московские ведомости» попали в руки Льва Тихомирова, они не были даже тенью прежней газеты. Тот тщетно бился, пытаясь вдохнуть жизнь не просто в труп, но труп поруганный, опозоренный.

Но от Каткова ли следовало ждать, что он будет строить на века?

Деспот и оппортунист. Хитрый и ловкий. Нахальный и наглый. Интриган и любитель интриг, доигравшийся до того, что Самуил Поляков вертел и помыкал им как заблагорассудится. По репутации охранитель отеческих преданий, на деле он с насилием для себя давал для них клочок своей газеты, и его недоброжелательство по отношению к славянофилам было широко известно. Разница в убеждениях словно давала ему индульгенцию – он с чистой совестью прибегал к клевете и личным оскорблениям, ещё в 1865-м обругал, оплевал память Хомякова и Константина Аксакова, а Ивана Аксакова печатно назвал шулером. Он пригрел Циона с его злобным характером и имморализмом; он вообще не любил заглядывать в душу людей, которые могли принести ему и его делу какую-либо сиюминутную пользу, – почему сперва позволял тому же генералу Богдановичу числиться своим приятелем, а потом был принуждён писать мне пространные письма, заявляя, что ни в умственном, ни в нравственном складе ничего общего с ним не имеет.

Главная беда его и наша заключалась в том, что внешней политикой он интересовался куда больше и искреннее, нежели внутренней, – и умер, похоже, в твёрдом убеждении, что князь Бисмарк, дирижёр берлинской кампании против «Московских ведомостей», не спит ночами, изобретая всё новые, против Каткова лично, каверзы. Пётр Сабуров, который в недобрый час придумал писать по горячим следам воспоминания, а в минуту помрачения дозволил Каткову сунуть в них нос, поплатился за катковские нескромности увольнением от службы и долго оправдывался перед государем. Сабурову, бывшему послом в Берлине в 1881-м, участвовавшему в возобновлении договора «трёх императоров» и видевшему секретные соглашения, следовало, при всей его недалёкости, сообразить, что он говорит прежде всего с журналистом, с человеком, который завтра пустит на газетную полосу откровения, вчера со слезами на глазах погребённые в груди, как в могиле. (Те, кто помнил Михаила Никифоровича молодым и диким, с его вспышками, посреди напряжённых трудов, веселья и разгула, должны были смеяться в кулак.) Но сам-то Катков публиковал государственные секреты не только без смущения, но и нимало не боясь – и действительно избежал серьёзной кары. Этот человек, в ту минуту попросту государственный преступник, чувствовал и видел себя спасителем отечества; так ведь, наверное, «спасали отечество» и Желябов со товарищи.

«Вот, Константин Петрович! Я и говорю: не надо нам отечество спасать. Пусть само как-нибудь».

«Вася, Вася, дурья башка. Ты на что угодно готов, лишь бы спать до полудня».

«Да, и когда мне это в последний раз удавалось? Не работа, так эта, заутреня».

«Ну постыдись. Когда ж я тебя будил к заутрене?»

Они все были нераскаянные язычники, и при этом крайне наивные в религиозной сфере. Символа веры они не знали, не знали и простой обрядности, духовных исканий не понимали, но считали себя православными христианами и с лёгкой ноги, без зазрения совести вставали в общий строй по первому требованию минуты и начальства.

Оно, может, и неплохо. Государство и Церковь рука об руку идут сквозь историю, как только появляется сама история, с того предела, где племена с их вождями и жрецами выбрались из непроглядной тьмы баснословия.

«О да! Вы любыми принципами пожертвуете ради порядка».

«Из смешения лени, невежества, равнодушия с развратом не возникает сам собою порядок».

«Много вы мне даёте возможностей для разврата!»

Лев Александрович не забыл, что видел Васю в компании Беркутова, и сделал свои выводы: очень логичные и неверные.

– Васнецов, почему Беркутов забрал тогда жалобу?

– Ну ты вспомнил. – Вася поёрзал. – Забрал и забрал. У него враги вон какие. Смешно на меня дуться.

– И даже не захотел проучить?

Вася досадливо пожал плечами.

– Ты его… информируешь?

– Само собой. Потому что ему бесконечно интересно, что у нас в конторе происходит! Вчера уборщица тряпку забыла у Фомы в кабинете – так я сразу с доносом! Тряпка-то, понятное дело, непростая: Фома по телефону треплется, а она записывает. И сразу же отсылает.

«Не переигрывай».

– Не переигрывай.

– Ну в один голос, – буркнул Вася, и Вражкин посмотрел на него внимательно и долго. Но ничего сверх того не добился.

– …Если не его, так, значит, Шпербера?

Кто-кто, а Вражкин помнил драматическую сцену на презентации журнала «Традиция». Взаимная ненависть между Беркутовым и Шпербером, для всех очевидная, не имела удовлетворяющего всех объяснения. Те, кто предполагал нечто личное – женщина, соперничество, грязный секрет, – высмеивались теми, кто видел в Небрате стальную пружину из жадности и амбиций. Но как раз жадности и амбициям Аркадия Ивановича Беркутов не мешал и, скорее всего, помешать не смог бы.

– Лёвушка, – для убедительности Вася прижал руки к груди, – ну посмотри на меня своим пронизывающим взором. Насквозь видишь? Видишь. Если не видишь, спроси у Шаховской, какой я трус и подкаблучник. Стал бы я мутить с такими, как Небрат и Боря Беркутов? А они стали бы?

Вражкин тотчас уцепил ошибку.

– Ты назвал его Борей! – с прокурорским ликованием сказал он. – И так привычно, будто каждый день о нём вспоминаешь!

– Да! Потому что это меня он едва не убил на рабочем месте! Убивает и кричит: не становись поперёк дороги Боре Беркутову! Мне это в кошмарах снится! Где вы все тогда были со всеми своими вопросами?

От такого напора Вражкин растерялся.

– Так-то оно так, – сказал он, – да только не вполне. Потому что ты, Васнецов, хотя и патентованный врун, но не высокого пилотажа. И я всегда чувствую, когда ты чего-то не договариваешь. – И с облегчением добавил: – Я разберусь.

17

Всё пошло скверно, но не так, как предвидели.

Когда чёрная грозовая туча нависает над домом, но сам он ещё ярко освещён, и светится клочок голубого неба, и деревья, кусты, трава и вода сияют нездешним серебром, а любая мелочь видится отчётливее и кажется весомее, чем минуту назад, душа замирает. Когда такую тучу видит вся страна, останавливается история.

Страна могла немногое: