Колдуны - Фигль-Мигль

собираться с силами и ждать, пока Турция нападёт, – и Турция не спешила напасть, упражняясь в мелких укусах, болезненных и вместе с тем именно укушенного выставляющих в смешном виде. Шаховская злобно говорила, что повезло, по крайней мере, со временем года и не придётся вывозить туристов: десятки тысяч идиотов, которым всё трын-трава, пока бомбы не повалятся на пляж и даже после того. («Безмозглые коровы. И это они будут виноваты, когда нас начнут ими шантажировать». – «Только технически», – сказал на это Вражкин. «Как это?» – «Когда в коровнике случился пожар и коровы, пытаясь спастись, кого-то растоптали, их вина сугубо техническая. Моральной вины за ними нет. Они не виноваты в том, что был пожар, и в том, что они коровы». – «Ну вы даёте», – сказал Вася.)

Внутренние раздоры никуда не делись, но многим перестали казаться чем-то существенным. И прежде они были важны только для тех, кто в них участвовал. Я никогда не верил, что в России на идейной почве может возникнуть раскол, способный захватить и перемолоть все сто пятьдесят миллионов российских подданных. У нас любые идеи вырождаются в болтовню, и никто не пойдёт за них биться, сами болтуны в первую голову. Лидеры общественного мнения (о которых широкие слои общества отродясь не слыхали), раз заведя свою шарманку о «галопирующем произволе», предсказуемо не смогли остановиться, даже когда в галоп сорвало явно не тех. Власть и публика приняли это как должное. Годами обвиняющий палец несистемной оппозиции указывал в одну сторону и с таким же успехом мог быть нарисован на стене или магнитной стрелке (только на этом компасе вместо «север» будет написано: «Москва, Кремль»).

Между тем наш мирок ожидало потрясение куда большее, нежели третья мировая война. Сперва Следственный комитет задержал Аркадия Шпербера. Затем (post hoc non est propter hoc) Комиссия едва не подверглась разбойному нападению.

Расскажу подробно.

Это был первый по-настоящему зимний день, с морозцем и нетающим снегом, и я запомнил его очень хорошо. Медленно светало; Вася всю дорогу от дома до присутствия сидел с закрытыми глазами. Мы сильно повздорили накануне. (Нет, я не стану рассказывать, какие эскапады к этому привели. Васино представление об отдыхе мало отличалось от гвардейского идеала разврата столетней давности. Я не мог этому потакать.) Он отказался со мною разговаривать, даже когда шёл от маршрутки по Кирочной, посреди медленного рассвета. Я и не настаивал. Подмороженная чёткость звуков и запахов, этот сильный, резкий запах первого снега и автомобилей, нервная бодрость людей, уставших от затянувшейся осени, – всё меня развлекло.

На тротуаре недалеко от нашего подъезда топталась фигурка в куртке с поднятым капюшоном. Поверх куртки в несколько слоёв был намотан небывалый красный шарф. Я узнал Петрову, только когда она промаршировала прямо к нам.

– Здравствуйте, Вася. Хочу поговорить.

– Ага, у всех на виду. Пойдём ещё под фонарь встанем.

Петрова повернулась всем телом и посмотрела через дорогу на тёмные окна своей редакции.

– Мои не увидят, там раньше одиннадцати никто не приходит.

– А мои?

– А вам от ваших разве нужно что-то скрывать?

На подбородок и рот Петровой был натянут шарф, на лоб – капюшон. Глаза из-под капюшона смотрели с обычной тяжёлой сосредоточенностью, но ноги нервно переминались, и засунутые в карманы руки не лежали спокойно.

«Вася! Здесь что-то затевается».

«Да, Константин Петрович. Я вижу, что здесь что-то затевается. И если вы не будете мешать, даже выясню что».

Я порадовался, что он больше не дуется, и примолк.

– Постарайтесь сейчас уйти куда-нибудь. На вашу контору будет налёт.

Вася оторопел:

– Мы ювелирный магазин, что ли, налёты на нас делать?

Петрова вынула руки из карманов и попыталась ими показать, какой налёт она имеет в виду.

– Не налёт-налёт. Такая, знаете, акция устрашения. Побить стёкла, бросить дымовые шашки. Не критично. А потом, в процессе, кому-нибудь станет мало. И ещё кто-нибудь наверняка возьмёт что-нибудь про запас. На всякий случай. Нож там, дробовик или пару гранат. Такие вещи, которые вдруг оказываются под рукою в малоудачный момент.

– Петрова, – очень аккуратно сказал Вася, – ты вообще о чём? Какой дробовик? Какие гранаты? Это госучреждение, а не рынок, на котором киргизы и таджики могут крепить межнациональные связи. – Он поразмыслил. – Даже идиоты из «Искры» на такое не подпишутся. Особенно идиоты из «Искры».

– Это будут не совсем идиоты из «Искры». Не в чистом виде. – Она сделала паузу. – Я не думаю, что из «Искры» будет вообще кто-то. Вы сами сказали, что и из окон отлично видно.

«И фотографировать можно, – добавил я. – И вести прямую трансляцию».

– Нет слов, – сообщил Вася сразу всем. – Включая те, которые нельзя говорить.

– Вы считаете, всё настолько плохо?

– Ну а ты-то как считаешь? Я должен по-тихому съебать и пусть тут хоть с землёй ровняют?

– Можете предупредить. Только вам никто не поверит.

– …Позвоню в полицию и скажу, что заложена бомба?

– Да, тогда они приедут. И установят, что бомбы нет. И выяснят, кто звонил.

– Если они приедут как раз тогда, когда на нас будут нападать —

– Но я не знаю, когда именно это случится. Время назначили приблизительно. – Петрова показала руками как, на её взгляд, выглядит приблизительность. – Всё равно минута в минуту ничего сделано не будет. Только лишние нервы.

Вася вздохнул:

– …Ну а ты? Ты-то зачем помогаешь? Получается, закладываешь своих?

– Я не закладываю. Они приняли ошибочное решение. Я его исправляю.

Петрову никогда не мучили сомнения и не грызла по ночам совесть. Петрова делала то, что считала правильным, в ту минуту, когда всё для неё было ясно и не отбрасывало тени, и ей не приходило в голову, что она может ошибаться. Она не считала себя непогрешимой, но проходили месяцы и годы, прежде чем в её сознании начинал шевелиться червячок, и тогда она очень спокойно говорила себе и другим: да, ошиблась, но ведь такое случается. Мы не знали того, что знаем сейчас. В тот момент это казалось необходимым. Все мои действия были логически обоснованны. Совесть, эта специалистка глодать людей именно за то, чего они, по незнанию или невезению, в любом случае не смогли бы предотвратить, не умела подступиться к этому ходячему силлогизму.

Не я один понимал, как устроена голова у Петровой.

Вася, не сбавляя шага, прошёл мимо своего кабинета, и я кротко поинтересовался, куда он направляется.

«К Вражкину. Фомина с утра не будет, да и что бы я ему сказал».

«Ты что, принял это за чистую монету?»

Вася замер посреди коридора.

«Нет, за подставу! Всерьёз думаете, что нас подставят? Кто, Петрова?»

«Да, Петрова. Сама искренность. Очень легко обмануть и использовать».

«…Чувствую, что говорите по опыту».

«Не стой как вкопанный. И поздоровайся с Вероникой Николаевной. Она на тебя смотрит».

Вопреки ожиданиям, Вася не стал упрямиться. Мы пошли к себе и сели ждать налёта.

«Зайдут вот так психопаты с обрезами, покрошат нас в капусту. Даже в заложники брать не станут».

«Не зайдут».

«В школы и университеты заходят».

«Вот именно. Здесь не школа и не университет, и мы имеем дело не с психопатами».

«Хотя бы спустимся, предупредим охрану».

«Нет. Дверь на замке,