Колдуны - Фигль-Мигль

«Ага. Вам говорили, Константин Петрович, что вы просто-напросто хладнокровный гад?»

«Злой гений и палач. Казённый и деревянный. Вурдалак. А как же».

Вася против воли фыркнул. Я продолжил объяснения:

«Тем, кто это затеял, нужна кутерьма. Поглядим, что они будут делать, когда увидят, что всё спокойно. И кстати сказать, займись-ка ты чем-нибудь. Давай я подиктую. И данные по Василеостровскому району нужно наконец внести в общий реестр».

Ближе к полудню, когда Вася прекратил кидаться к окну на каждый автомобильный гудок, молодые люди, усевшиеся с планшетами на подоконниках в редакции «Искры», стали, наоборот, терять терпение. И не таились они за жалюзи и портьерами, а вертелись и (метафорически) стучали ногами, в точности как публика, недовольная отсрочкой спектакля и начинающая припоминать, что за билеты уплачено.

«Константин Петрович, долго ещё?»

«Не под дождём, подождём».

«Обед скоро!»

«Думаю, до обеда они управятся. Не отвлекайся».

Выражая несогласие не словом, но делом, Вася встал и вновь занял свой наблюдательный пост у окна. Переулок казался вымершим. В окнах напротив двигались и спорили, и нервное напряжение волной проходило сквозь стёкла и через улицу.

«Вот они».

С Кирочной сворачивала процессия: молодые люди, несколько девушек и красный флаг.

«Ничего себе пикет! Это штурмовики какие-то!»

«Посмотри, они без оружия».

Два десятка человек шли по проезжей части: молча, целеустремлённым отрядом. Не было криков, не было угрожающих жестов; они даже не чеканили шаг, но каким-то образом шествие безоружной горстки выглядело мрачнее, опаснее и красноречивее любых слов, любых лозунгов – мрачнее и опаснее тех гипотетических дробовиков, примерещившихся Петровой.

Как объяснить силу? её только чувствуют. Молодые люди в тёмной одежде (и такой яркий, налитой цветом флаг над чёрным и тёмно-серым) не были толпой, не излучали агрессию, дисциплинированно шагали и останавливались – всё это многократно увеличило таящуюся в них угрозу. Словно кто-то смелый и расчётливый прибрал к рукам бесхозную молодёжь, которую мы видели на митинге в ноябре, готовый материал и для разбойничьей шайки, и для армии; подучил, подбодрил. Они откликнулись с благодарностью спасённых от голода. Голод их и глодал, худший, чем по куску хлеба.

Вожак, коренастый блондин с военной выправкой, остановил колонну и развернулся лицом к редакции «Искры». Поднял голову. Поднял правую руку. Сжал её в кулак. Отогнул средний палец. Постоял. Колонна за ним молча постояла. Потом он опустил руку, круто развернулся и повторил тот же жест уже под нашими окнами. Опять постояли. И пошли себе дальше, в сторону Преображенской площади. На всё про всё ушло пять минут.

«Что это было?»

Много было сделано разъясняющих спекуляций через час за обедом. И у Вражкина, и у Шаховской кабинеты смотрели во двор; сотрудники «Искры» предсказуемо не выложили видеохроники и фотографий; случайные прохожие предпочли отвернуться. Могло показаться, что Вася был единственным свидетелем произошедшего. И этот свидетель под насмешливыми взглядами сослуживцев уже сам себя начинал спрашивать, не был ли то мираж, призрачное событие.

– Есть. – Шаховская протянула Вражкину свой смартфон. – Слава малолетним дебилам, по́стящим, когда не надо. Хоть бы подумали, прогульщики, что это всё равно что подпись поставить: здесь был Вася. В часы уроков.

– Какую подпись? – спросил Вася.

– Цифровую.

Загадочный отряд почти миновал автора ролика, когда тот, спохватившись, начал снимать. Он не пошёл за ними, но смотрел вслед, на тугие спины и красный флаг над головами. Горстка людей, очень приблизительно держа строй, уходила прочь, огибая Преображенский собор, мимо ограды из стволов трофейных турецких пушек, в полуденном золотистом свечении. Они прошли и исчезли, остались только небольшая безлюдная площадь, чёрная ограда, тронутые снежной пылью ветви деревьев за оградой, собор за оградой и деревьями, золотые отсветы. Это длилось минуту, полторы.

Шаховская заново прокрутила видеозапись. Вот они идут, удаляются, исчезают. Остаются зима и собор, золотое, немыслимое в декабре небо. Как просто! Главное их деяние, этот оскорбительный жест под окнами «Искры», осталось незапечатлённым, но в их движении, в самых шагах, была свежая о нём память, довольство хорошо исполненной работой. Они сделали, что хотели. Даже их спины глядели молодцом.

(Так ли оно? Я въяве видел разыгравшуюся в переулке сцену. Я знал, что демонстранты вошли в кадр ещё разгорячённые ею, секундами позже. Мой ум вывел логичное заключение. Глазам пришлось подчиниться.)

– Мало просмотров, – сказал Вражкин, глядя в свой телефон. – Надо подтолкнуть.

– Зачем? – Шаховская потянулась и схватила его за руку. – С какой радости мы будем распространять левую пропаганду?

Лёва поджал губы.

– Пропаганда? В каком месте? Они выглядят смешно.

– Только мало кто будет смеяться. За неимением чувства юмора.

«А ты что скажешь?» – спросил я у Васи.

«Ничего не скажу, Константин Петрович. Чего вы от меня хотите?»

«Ты всё прекрасно видел».

«Ну, видел. Мне понравилось».

«Что значит понравилось? Ты государственный служащий! Твоё дело – труд и исполнение долга. Это Константин Леонтьев с его безответственностью и эстетикой может любоваться бунтовщиками, как любовался артиллерийским обстрелом Керчи или турками. От такого любования один шаг до потребности оправдать».

«Да, я вот с этого и начал. Я не думаю никак, а вы сперва требуете, чтобы это было хоть как-то, а потом сердитесь, что получается не по-вашему. Мне понравилось отвлечённо! Как это самое, высокое зрелище. Помните, вы говорили?»

«Высокое зрелище? Вася, ты хоть понимаешь разницу между высоким и привлекательным?»

Между тем Вражкин и Шаховская продолжали выяснять, кто из них твёрже стоит на зыбкой почве.

– Ты боишься! – сказал Вражкин с некоторым изумлением. – Ждёшь революции из-под каждого куста!

– А ты думаешь, что за этим стоит Небрат, и хочешь его добить.

– Чем? Кучкой идиотов с флажками вместо винтовок? На мои деньги, они вообще недееспособны.

– Твои деньги – это не та валюта, которая в обращении.

Ссора не разгорелась только потому, что говорили они не о том, что всех троих по-настоящему занимало и беспокоило.

Арест Аркадия Ивановича также не попал в программы новостей. Никто из облечённых властью не сделал официального заявления. Никакой самопровозглашённый эксперт не дал оценку. Это была не новость, это был слух. Но есть слухи, которым веришь сразу, безоговорочно; что-то подлинное сквозит в них стальным цветом, опасным огнём.

По канцеляриям разлита была уверенность, что губернатор Правдолюбов приложил руку. Этому новому губернатору приписывали не злодейства, но пакости: оружие в чиновничьем мире куда более грозное. За полгода при нём никто из неугодных не пошёл со звоном и грохотом под суд, их просто не стало. Люди, работавшие рядом с ними, морщили лбы в ответ на бестактный вопрос, с усилием припоминая, что вроде бы да, был когда-то такой в рядах (в соседнем кабинете, но это изгладилось из памяти), а вот что с ним теперь… Заболел, умер, живёт на даче в Финляндии? Как его звали-то? (Десять, десять лет поздравляли беседующие Ивана Ивановича с именинами, а сейчас сжимают рты, чтобы не сорвалась с языка предательская обмолвка, и спрошенный чуть ли не пальцем указует на пропасть, которая пролегла между ним и изгоем.) Чиновник боится суда и позора, но ещё страшнее ему представлять, что и он может вот так исчезнуть, раствориться в мире дач