Колдуны - Фигль-Мигль

«Не надо про Дмитрия Андреевича Толстого!»

«Я и не собирался. Дмитрий Андреевич Толстой был как раз простая душа».

– Эй! Ты чего здесь крутишься?

Вася обернулся. К нам поспешали двое головорезов в синих форменных куртках.

«Представься им. Покажи удостоверение».

«Ага, уже».

– Квартиру присматриваю, – бодро сказал он. – Желательно без вида на рельсы. Офис у вас где?

– Без надобности тебе офис. Здесь уже всё продано.

– Да ладно! – Вася уступчиво убрал телефон. – И когда успели?

– А тебя оно касается? – Мо́лодец с незлым топорным рылом крутанул в руке дубинку. – Когда успели, зачем и, самое главное, кто? Если ты, – ещё одно движение руки и дубинки, – изначально не в списках?

Его напарник полуфыркнул, полусплюнул.

– Удалять будем?

– Фотки-то? – задумчиво протянул незлой. – Или лучше самого удалим? Для надёжности?

Вася отпрыгнул.

– Да меня за что же. – Он попятился. – Всё, всё! Ухожу.

«Я вот чего не понимаю, – сказал он мне. – Если они в администрации замарались с этой стройкой, зачем было привлекать к себе внимание? Все эти доносы, жалобы… Собственными руками слепили себе проверку. Не очень по-умному, правильно? И ведь не три песочницы под рукою, а крупный район. Может, и в Смольном так? И повыше, чем в Смольном? Не очень по-умному сверху донизу? Как вам такое, Константин Петрович?»

«Я был в первых рядах, – говорил Тихомиров, – и отступил именно потому, что видел, что творилось в первом ряду». А мне куда было отступать из моего первого ряда? Революционер может перейти к правительству, о котором знает только то, что оно противостоит опостылевшим ему людям и принципам, но министру, но губернатору отлично известны пружины, к которым прикреплены картонные фигурки желябовых и перовских. Он не может очертя голову броситься в новое – ничего нового для него нет. Он давно не смотрит в отчаянии по сторонам, не говорит себе: а вдруг… а быть может… и не смотрит вперед: впереди только смерть или, как её вариант, отставка.

Почему мы и предпочитали умирать на посту.

Наш отчёт не принёс Фомину радости. Он похвалил Васю за усердие тоном, в котором явственно читалось «зачем уж так-то было усердствовать». Он сделал вид, что крайне, по горло, занят, и сделал ручкой. («Интересно, сразу бросится звонить? – сказал Вася. – И кому?») Я мог бы ответить, что Евгений Петрович скорее закроет глаза и хотя бы на пару минут попытается вообразить, что ничего не слышал, что ничего, требующего звонков на неизвестные и недоступные нам номера, не случилось, – и эта реакция тоже, на свой лад, будет истерической. Но ничего подобного не сказал. Как лошадь под нервным всадником, Вася мгновенно схватывал истерику начальства, его растерянность и страх и сам начинал паниковать.

Кто обрадовался, так это Лев Александрович Вражкин. Вражкин был в настроении пройтись огнём и мечом по мирку лукавых чинуш и подложных документов и плевать хотел, что останется после него на выжженной земле и кому придётся заново её культивировать.

15

На исходе ноября приключилось событие, понудившее общество на время забыть распри о новом дворянстве. (Для кого приключилось, а для кого и стряслось. Впоследствии долго разбирали, кто угадал первым, репутации экспертов укрепились и рухнули – и ничего они, в сущности, не предсказали, и даже уже совершившееся толковали вкривь и вкось. Ну а когда бывает по-другому?)

Был обеденный перерыв, и всё в том же тихом заведении неподалёку от нашего проулка (по дороге Шаховская каждый раз останавливалась у собора поглядеть на ограду), над тарелками с отбивными, пока Шаховская и Вражкин пытались дознаться, существовал ли между прокуратурой и подвергшейся проверке администрацией сговор, а Вася ел, призывая их – вслух, меня – молча оставить его в покое, привычная жизнь повернула на новую дорогу.

Телевизор, до того мирно и неназойливо бубнивший в углу о своём, моргнул и неожиданно зазвучал боевой и тревожной музыкой: усыпляюще обстоятельное обсуждение биржевых котировок прервала срочная новость. На экране появился растерянный диктор. «Срочная новость, – сказал он таким тоном, словно не верил сам себе и ждал, что проснётся. – Сегодня Турецкая Республика напала на Грузию. Оккупирован Батуми».

В ресторации повисло молчание. Кто-то что-то уронил. Потом Шаховская засмеялась.

– Ох и поползут теперь сукины дети на коленках по мокрому асфальту! – счастливо крикнула она. – А мы ещё подумаем, помогать ли.

Но они не поползли; точнее говоря, поползли, но не к нам. Грузинское правительство предпочло воззвать к стратегическим партнёрам на Западе – и стратегические партнёры прокляли этот день и час.

За долгие годы существования в Североатлантическом альянсе наловчились, разумеется, закрывать глаза то на одно, то на другое, но откровенная агрессия одного члена НАТО по отношению к другому, пусть ещё неполноправному, была чем-то новым. Они осудили и предложили одуматься, но дальше слов дело не пошло, и не только всему миру, но и им самим было ясно, что не пойдёт и впредь. Созывались бесконечные конференции и советы по урегулированию, оплачивались залы, гостиницы и счета от экспертов – и пограничные малые государства тряслись от ужаса, а Греция, прекрасно понимая, к чему готовиться, проводила мобилизацию и перевооружение своего невеликого войска.

Акт агрессии! говорили на конференциях. Батуми, а вернее – Бурун-Табья, нагло отвечали турки, есть исконная турецкая территория, и мы всего лишь восстанавливаем историческую справедливость. Тем более что там половина населения – мусульмане. «Это что, правда?» – спросил Вася. Хорошо, что он не спросил, где это вообще. Карту уже многократно показали.

«Да как сказать? Это грузинское княжество, с шестнадцатого века бывшее под османами, сильно потуреченное и отвоёванное нами, вместе с Карсом, в 1878 году».

Ещё за пару лет до войны Валуев говорил: нам не нужен Дунай. Нам нужен Батум. С Батумом Чёрное море могло бы стать русским озером. И генерал Фадеев тогда же чертил планы десанта и со всей своей яростью высмеивал нашу вечную практику начинать турецкий поход на Дунае, когда до Мраморного моря доходит только тень армии. Из какого кармана достал бы он для своих планов флот, я не знаю, но важность Батумской области для меня всегда была очевидна. Что поделаешь! Пришло и ушло; было добыто кровью и утекло сквозь пальцы, достояние неблагодарных и беспамятных людей. Теперь и они сидят и плачут при реках вавилонских.

– К этому всё шло, – сказал Шпербер. – Турки двадцать лет область обрабатывали. Скуплено всё. Я как-то был проездом: все вывески на турецком, мечети. Армия – это так, завершающий аккорд. Могли бы ещё двадцать лет потерпеть и получить Аджарию по факту. Султан торопится, ждать не хочет.

– А мы как же?

– А мы, надеюсь, будем бездействовать и молча радоваться. В кои-то веки это не наша война.

– Любая война с Турцией – наша! – закричала Шаховская.

Обычное дело, не она одна. Люди, проливавшие кровь только посредством геморроя, потрясали воображаемыми автоматами и, не вставая с дивана, высаживали десант на берега Босфора.

Военные, как я заметил, помалкивали, и вот это было необычно и давало пищу для размышлений.

В военных любой страны хороша их предсказуемость: они всегда хотят воевать. Майорам не терпится в полковники, полковникам – в генералы, а генералам вечно чего-то не хватает. Я