Колдуны - Фигль-Мигль

Вася был за то, чтобы взять служебную машину и всех своих подчинённых – налететь казачьим, так сказать, разъездом, – но Вражкин решил подпустить немного византизма.

– Приедешь на метро, – сказал он, – весь сирый, убогий, с портфельчиком, ни у кого страха не будет, посмотрят с презрением, начнут бахвалиться… Кофе попей с секретаршами. Костюм у тебя, правда… Ты зачем так вырядился?

– Чтобы ужас наводить. Я думал, поеду как человек и правительственный чиновник.

– Ты поедешь как человек и брат всему живому. – Вражкин передал Васе ещё одну папку и подмигнул. (Уж как сумел, так и подмигнул.) – Пусть сердца раскроются.

– Не перемудри, стратег.

– Разумеется, они раскроются с худшей стороны. Но нам это на руку.

Ехать нужно было через весь город. Когда я в шестидесятые впервые попал в Лондон, лондонское метро уже существовало. (Пять вёрст траншейного туннеля с паровозиком и безбожно задымлёнными из-за плохой вентиляции станциями.) С течением времени и линий становилось больше, и сноровки у пассажиров, но я только раз, из любопытства, сунулся на Бишоп-роуд и больше эксперимент не повторял. Так я помню метро: дым густыми вонючими клубами и чувство беспомощности в полутьме и толпе.

«Ну как?»

«Очень красиво», – признал я.

Но мысль о том, что мы глубоко под землёю, наполняла меня ужасом. Высокие своды и гладкость, матовость серого мрамора зловеще сдвигались в ярком мертвенном электрическом освещении. Узкие блестящие составы с рёвом тормозили и набирали ход. Лица торопящихся людей были белые от страха.

«А признайтесь, Константин Петрович, есть от прогресса польза. Сейчас долетим за полчаса, а вы бы в своё время полдня на лошадках добирались. И мёрзли!»

«Так ли важно долететь за полчаса?»

«Сказал человек, который каждый день придумывает новый способ рационального использования казённого времени. У вас что, клаустрофобия?»

Катакомбы, пещеры. Ярко освещённый вагон катил сквозь чёрный туннель; тусклые огоньки моргали со стен. (Где глаза, которые так нас сейчас увидят: яркий грохот мимо тусклых огоньков, и нет главного: живого воздуха, неба.) Я прочёл девяностый псалом: не убоишися от страха нощнаго, от вещи во тме преходящия. Я вспомнил, как Константин Николаевич Леонтьев говорил, что железные дороги созданы, чтобы раздёргивать человеку нервы и не давать ему глубоко наблюдать – мчишься как угорелый, ничего не видя, кроме вагонов и вокзалов, одинаковых повсюду.

«Нет, это не клаустрофобия. Это ваш принцип злобно прицепиться ко всему, что облегчает человеческую жизнь. Вы себя хоть раз спросили, в каких пещерах до сих пор сидело бы человечество, будь все такими, как вы?»

Что ответить на это? Я понимаю, что метрополитен шустрее пролётки, а карманный телефон удобнее телеграфа. (В 1878-м, пока турки не опомнились и англичане не подошли, мы взяли бы Константинополь, если бы Петербург и Ставка мгновенно обменивались мнениями, но ведь и у англичан были те же проблемы с телеграфом, а их связь с Константинополем осуществлялась через Бомбей. Да как бы не оказался телеграф, тогдашнее лицо прогресса, скорее проклятием, нежели подмогой: он вынудил медлить, он вынудил бояться – не угадать, сделать не то, взять на себя ответственность, – и изнуряющее ожидание царского решения убило столь нужную армии решимость её полководцев.)

«Почему вы так настроены против всего, что удобно?»

Легко и удобно двумя-тремя движениями пальца раскрыть энциклопедию, заказать обед, купить билеты в театр, на поезд или самолёт в Италию. Но вместе с лёгкостью приходит лень – и вовсе не та задумчивая и осмысленная, которую Константин Леонтьев считал необходимым условием для творчества.

«Что плохого в том, что жизнь стала легче?»

«Ценность имеет не человеческая жизнь, а человеческое достоинство».

«И чем мой айфон так вредит человеческому достоинству?»

Я пережил три покушения: Гиацинтова в 1893-м в Киеве, Лаговского в марте 1901-го в Петербурге и Григорьева, месяцем позже, на похоронах Сипягина. (Семинарист, земский статистик, поручик: не вся Россия, но достаточно, чтобы поджечь всю Россию. Эти трое тоже пришли с прогрессом. Нет, я не виню прогресс.)

«Вася, пойми: чем легче жизнь, тем больше неоправданных претензий. Технический прогресс всегда и с большим запасом опережает социальный, а прогресса в человеческой душе не существует вовсе. И когда эта тёмная, но беспокойная душа, глядя по сторонам, начинает требовать всего, что видит и что ей, по её мнению, причитается, общество в целом теряет устойчивость. Потому что двигают прогресс сотни, а пользоваться его плодами хотят миллионы, не только не внёсшие никакой лепты, но даже не задумавшиеся, что не плохо было бы её внести».

«…Но почему мои претензии неоправданные? Я имею право».

Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его.

«Да кто ты такой, чтобы иметь право!»

«Я человек!!!»

«Я начал с того, что быть человеком не значит вообще ничего!!!»

«…В этом мировые тренды не с вами».

«Не могу передать, до чего я этим обеспокоен!»

«Мировые тренды – это такая вещь, с которой лучше быть заодно. Даже внутреннему голосу».

«Услышь меня: мир перекошен. И эта перекошенность, повторяю, рано или поздно обвалит цивилизацию в пропасть!»

«Но ведь внутри самого прогресса всё связано, – сказал Вася, подумав. – Оружие, медицина и сотовая связь. Они развиваются синхронно. Что-то отстаёт, но не бывает так, что ВКС бомбят Сирию с Каспийского моря, а хирургия осталась как в Крымскую войну. Надо только дождаться, когда душа подтянется… поближе к трендам. Вот и добрались, за разговорами. Сейчас эскалатор – и наверх. Полегче вам, Константин Петрович?»

Васю встретили почти безучастно. Мы появились здесь, когда битва откипела – орда ушла, костёр прогорел, угли метафор мертвы под пеплом, – и никто не хотел прыскать живой водой на воспоминания. Все были измучены и, уже не беря стороны, жили в ожидании конца: всё равно какого, лишь бы поскорее. Наверное, в прошлом каждый из них склонялся к одному богатырю или другому и кто-то даже сделал свою маленькую ставку – хоть бы и поставил на кон всё, – но теперь они не желали об этом помнить. Маленький человек часто выходит из большой войны калекой, но для него война заканчивается, когда заканчивается: его не будут судить, его не повесят как военного преступника и он всегда сможет поправить свои дела при новой власти.

Глава администрации был нервный и затравленный и смотрел не видя, как человек после болезни или в тяжёлом похмелье.

– Если вас не убеждают документы, – устало сказал он, – чем убедит живая беседа? Хотите опросить свидетелей? Чему они свидетели? Вы знаете, что прокуратура всю душу из нас вынула? Ничего не подтвердилось! Я работал, как раб на галерах, и мне теперь говорят, что моё рвение как-то очень подозрительно выглядит. Вы отдаёте себе отчёт, что это такое – отвечать за район?

Я счёл нужным влить каплю яда в этот чистый сосуд общественной горести:

«Вася, спроси, а не было ли у прокуратуры вопросов по строительству рядом с высоковольтной линией?»

Вася спросил.

– Были! А у меня был ответ, который их полностью удовлетворил! Это не капитальное строительство!

– Ну давайте глянем, чем они удовлетворились.

– Да, – сказал глава, – правду говорят, что вас, как собак, дрессируют. Завелась собственная безопасность, особый отдел. Хуже чекистов – те, по крайней мере,