Колдуны - Фигль-Мигль

государю пришлось слать мне записки «мы запутались, помогите нам разобраться в нашем хаосе»). И прозвище Святополк Окаянный вовсе к нему не шло: в нём не было энергии, хотя бы и злой, не было пафоса власти, только осанка и личное благодушие, которое он несчастливо привнёс в сферу управления, и барство, такое же фальшивое на нём, как титул древнего рода, к которому никогда он не принадлежал.

А Гапон бежал, бежал сразу же. За границу его нелегально переправили эсеры; через две недели после несчастья он уже был в Женеве и обедал с Плехановым. Не заглядывая в газету, можно предречь, что дальше последовал европейский триумф: когда это в Европе упускали возможность приласкать беглого попа-расстригу. Газетчики ходили за ним по пятам, знаменитости добивались встречи, он купался в публичности, и жгла его прежняя страсть к верхам: как в России он жался к Плеве и Фуллону, обивал пороги министра юстиции и Святополк-Мирского, так за границей растаял, когда сильные и вящие пришли поглазеть на него. В Швейцарии это были верхушки партий социал-демократов и эсеров, в Париже – Жорес и Клемансо, в Лондоне – Кропоткин. И это встречи, которые показывали журналистам и общественности; с кем ещё он встречался? что обещал? Два месяца в Лондоне были потрачены, в частности, на покупку оружия и фрахт парохода «Джон Графтон», который должен был отвезти это оружие в Финляндию, – о, мутная, мутная история! кто из ласковых английских полковников направлял дурака и подкладывал соломку? 11 января «Таймс» писала: «Теперь уже почти выяснено, что русское правительство нарочно предоставило движению развернуться, чтобы потом сразу дать кровавый урок», и вскорости эсеры снаряжают целый пароход с винтовками и динамитом. (И откуда взялись у эсеров деньги? Конни Циллиакус, лидер финляндской Партии активного сопротивления, предложил пожертвование в миллион франков от «американских миллиардеров», и это были деньги японского Генштаба. Совпало! так совпало! 11 января великий князь Сергей Александрович велел расклеить по Москве лондонскую телеграмму с сообщением об англо-японских миллионах, израсходованных на организацию революции в России, а 4 февраля его, уже отставного, убивает Каляев.)

В епархии и Синоде на Гапона сперва смотрели как на золотого мальчика, и место священника в петербургской пересыльной тюрьме добыл ему митрополит Антоний, помогший даже и деньгами на первое время. С ростом популярности «Собрания» и Гапона в «Собрании» церковные власти подрастерялись, а в январские дни попросту прикинулись мёртвыми, и когда встревоженный директор Департамента полиции Лопухин пошёл к митрополиту, Гапон на призывы митрополита уже не явился. (Понятно, что главная вина лежит на светских властях, бездействовавших всю первую неделю января. Когда началась стачка. Когда злополучную петицию читали по всем отделам «Собрания». Когда все уже знали, что Гапон «поведёт народ к царю». Когда Святополк-Мирский и сам не принял явившегося к нему Гапона, и не отдал приказа его арестовать – 7-го вечером собрались у министра, посудили-порядили и пришли к заключению, что «арест Гапона нежелателен». А 8-го стало поздно, рабочие не отдали бы своего попа без драки, и только в окружении отряда рабочих он везде и появлялся.) Ах, его, бедняжку, поспешили извергнуть из сана! Невысоко же ценил он этот сан, когда Рутенберг остригал ему волосы (этими же ножницами из перочинного ножа этот же Рутенберг годом позже перережет верёвку на руках мертвеца); в тот же день 9 января переоделся (хороший костюм и великолепная шуба) и обрил бороду, а в епархии его ещё месяц ждали «для дачи объяснений», прежде чем запретить к служению, и только в марте, угрюмо цепляясь за все формальности, Синод утвердил представление митрополита Антония об исключении Гапона из духовного звания. (Ещё раз, снова и снова: формальности суть костяк правильной, прочной жизни, опора для всего: порядка, законности, созидающей работы, уважения между людьми, связи между властью и публикой; поклон, вежливое слово, вовремя и по форме поданное отношение, точное исполнение служебных предписаний – рутина, которая помогает даже в самую страшную минуту, когда земля не уходит из-под ног только потому, что ноги стоят как предписано уставом.)

«Ну точно как с этим дьяконом, не помню фамилии. И почему бы не разрешить ему высказываться, как хочет? Не похоже, чтобы он на догматы посягал».

«Да потому, что не поповское это дело, высказываться, как хочет! Так он и в депутаты пойти придумает! И петиции подавать!»

«Но попы тоже граждане?»

Я не буду здесь говорить, в каком состоянии находилась в 1905 году Церковь.

В октябре 1905-го, после манифеста, я ушёл с поста обер-прокурора и за финалом истории следил, как все, по газетам.

В марте 1906-го Гапон исчез. Пошли слухи: то его видели в Лондоне, то на роскошной вилле в Ницце, то повешенного на пустой даче в Озерках. Потом в суворинском «Новом времени» появилась статья Ваньки Манасевича-Мануйлова: короля шантажистов, человека князя Мещерского, охранки, Витте, но в первую голову – любого, кто заплатит или будет полезен. Там было сказано всё: о связях Гапона с эсеровскими вожаками, притворном согласии Рутенберга выдать Боевую организацию полиции, торге на этот счёт Рутенберга с Гапоном, вызове Гапона в Озерки и убийстве. (И Рачковский, проныра и жонглёр Пётр Иванович Рачковский, тогда только что уволенный вице-директор Департамента полиции, мог бы лечь на той даче вторым, как и рассчитывал Рутенберг, трупом, но то ли почуял, то ли наверное знал, чем закончится это «деловое свидание», и в последний момент отписал, что «приехать не сможет».) Через несколько дней присяжный поверенный Марголин, занимавшийся делами Гапона, получил из Берлина деньги из бумажника Гапона, а редакции петербургских газет – формальный приговор «суда рабочих», никем не подписанный.

Газеты пошумели. Обыватели поохали. Полиция нашла наконец тело. Новый министр внутренних дел Пётр Столыпин написал новому петербургскому генерал-губернатору Александру Зиновьеву высокомерное письмо о неудовлетворительности полицейской работы. Рачковский в Петербурге впутался в интриги между Витте и Петром Дурново. ЦК партии эсеров отказался считать себя причастным к убийству, предоставив Рутенбергу одному расхлёбывать последствия. Рабочие на похоронах пели «Смело, товарищи, в ногу» и требовали отмщения убийцам. А присяжный поверенный Марголин, отправившийся на летний отдых за границу с коллекцией бумаг Гапона в чемоданчике, внезапно скончался от желудочных болей после обеда в гостинице французского городка.

«Константин Петрович, но история необязательно повторяется в точно таком же виде».

«Зима и лето повторяются? Характеры и типы людей повторяются? Истории, Вася, никто по-настоящему не знает, поэтому она и кажется каждый раз чем-то новым. Новые герои, новые негодяи – всё из того же старого сундука… Интересно, а что сталось с Мануйловым? В 1917-м ему ещё пятидесяти не было…»

Вася вздохнул и полез за смартфоном.

«…Ближайшее окружение Распутина… вымогательства… скандалы… Расстреляли в восемнадцатом».

«Не удивлён. Сколько этот человек мог бы рассказать!»

«…Я рад, что не мне».

Шаховская, отходившая ответить на телефонный звонок, вернулась со свежей идеей.

– А слухов-то было! Чуть ли не революцию на этот раз готовят! Так, Вася, пойдём-ка ещё раз поговорим с Петровой.

– А она станет с тобой разговаривать?

– Что значит «станет»? Как она может «не стать»?

– Ну, после того как ты ей так нахамила.

– Да ты чего, Васнецов? Ты думаешь, она понимает, что я хамлю? Да