Колдуны - Фигль-Мигль

Они смотрели с тяжёлым усилием, словно Петрова была глухая или разговор шёл на плохо понятном ей языке и на то, чтобы услышать и осознать сказанное, у неё уходило вдвое больше времени, чем у обычных людей. И так же она опаздывала подать собственную реплику, стараясь обдумать её и заранее представить, какое впечатление та произведёт.

– Это я квир, а не анархизм, – сказала Сигаретка. – Анархизм-то давно определился по всем параметрам. Уже не знаю, хочу ли я с ним, таким прямым и румяным, быть.

– А что насчёт большевиков?

– Ты меня внимательно слушал? Откуда в «Искре» двадцать первого века взяться большевикам?

«Расскажи-ка им про Гатчину».

– Я недавно видел настоящую пролетарскую демонстрацию. Не таких левых, как здесь у вас.

– И что, испугался?

– Конечно. Они считают, что волна народного негодования меня сметёт. И не только меня. – Вася с отвращением отхлебнул травяного чая. – Всяких квир-анархисток тоже.

– А то я не знаю. Это же натуральное быдло и гопота.

– Отчасти мы виноваты сами, – сказала Петрова. – Оппозиционные деятели последних двадцати лет смотрят только на власть, учитывают в своих расчётах только власть и обращаются только к власти. И все они, что бы ни говорили, по факту отказываются быть вместе с народом. Отворачиваются от него как могут, а если вдруг столкнутся на узкой дорожке, обзывают нехорошими словами.

– Но народ на неправильной стороне!

Это очевидно был давний спор. И спор друзей, давно махнувших рукой на причуды друг друга, поэтому беззлобный. Они не ярились и не перебивали: всего лишь не слушали.

– Народ ни на чьей стороне. Это обе стороны кричат, что они с народом. И когда могут, используют его так, как им нужно, а когда не могут – делают вид, что это вообще не народ. Я говорю о другом: оппозиции на народ по-настоящему плевать. А власть, даже если в глубине души и плюёт, вынуждена вникать и заботиться. И народ это чувствует.

– Ах, ну то есть прибавку пенсий он чувствует, а коррупции не чувствует!

– Ну да, примерно.

– И режим преступным не считает.

Не из ада же прямо выскочили эти преступники, подумал я.

– А что в нём такого небывало преступного? – Петрова невозмутимо уставилась в свою чашку. – Всё зависит от того, как изображать. Российские власти для оппозиции сейчас не просто враги, они Зло. И если что-то становится Злом с большой буквы, оно не может наслаждаться теми же правами перед законом и обществом, что и Добро. «Хорошие» могут бомбить гражданское население, а «плохие» превращаются в преступников, даже когда бомбят военные объекты «хороших». Любые личные пороки «хорошего» перестают что-либо значить, и, когда его судят за уголовное преступление, оппозиция, не вникая – и очень хорошо чувствуя, что вникать и не надо, – кричит, что все обвинения надуманны. И точно так же отрицается любая личная доблесть «плохого». Гитлер был хорошим солдатом и храбро воевал, но попробуй скажи об этом. Сразу обвинят в оправдании нацизма.

«Тоже мне новость, – сказал я Васе. – Они так себя ведут со времён Засулич. Им можно стрелять в градоначальника, это благородный протест. А их даже высечь нельзя, это будет святотатство».

– Но что, если каждая из сторон считает себя безусловным добром? …Я, пожалуй, об этом напишу.

– Напиши, Петрова, – сказала Сигаретка хладнокровно. – И вылетишь отсюда в два счёта. Сопровождаемая громкими криками «Петрова – на кошельке у ФСБ!».

Чуть позже, получше её узнав, я понял, что в иных обстоятельствах Сигаретка была бы среди тех, кто, не утруждая себя разбором дела, не замедлит бросить обвинение в продажности неприятному или вовсе незнакомому человеку. Но Петрову она знала и знала, что та органически не способна лгать. Это существо с ужасным голым черепом и продуманной речью не различало полутонов и намёков, полностью было лишено чувства юмора и руководствовалось здравым смыслом даже при выборе игрушек. (У её маленькой дочери были не куклы, а развивающие игры.)

– Будет очень жаль.

– Если её выгонят, ты здесь останешься? – спросил Вася.

– Я и так здесь не работаю. Прихожу иногда помочь. Собственно говоря, только вот из-за неё и прихожу. – Сигаретка выставила подбородок в сторону Петровой. – Гнилое место.

– Да у тебя-то к ним какие претензии?

– Вот, Петрова, полюбуйся, куда ведёт логика. – Она обернулась к Васе. – Я сказала «гнилое место», и ты очень логично заключил, что я это место осуждаю. А я его не осуждаю. С моей точки зрения, гнилое может быть интересным, поучительным, богатым на впечатления и так далее. Но как ты можешь, не зная меня, знать мою точку зрения, которая маргинальна? Ты и предположил нечто общеупотребительное. Петрова считает, что в среднем по больнице – опять двадцать пять! – общеупотребительное перевешивает. Петрова все свои статьи и всю свою жизнь строит на том, что в среднестатистической голове присутствуют элементы среднестатистического здравого смысла, к которому она и обращается. И думает, что летящая в ответ грубая брань – это так, помехи в космосе.

– В радиоэфире.

– Помехи в радиоэфире. Только это не помехи. Это само послание.

– Богатые впечатления, – сказала Петрова, – не перевешивают твоего нежелания находиться здесь постоянно.

– Больная я, что ли, находиться здесь постоянно. Да и зачем? У меня профессия в руках.

– Какая? – спросил Вася.

– Я электрик. Розетки, счётчики, проводка, цены выше рыночных. И качество тоже. Обращайся.

– …Это опять что-то в рамках борьбы с логикой?

– Нет, это борьба с тиранией. Поколениям университетских преподавателей удалось вырастить сознательного пролетария. Не могу сказать, что это входило в их планы, но всё равно спасибо.

– А! – сказал Вася с некоторым облегчением. – Так это не по-настоящему.

– Я работаю электриком и с этого живу. Что, по-твоему, может быть более настоящим?

– Причины, по которым ты это делаешь?

С некоторым опозданием (и вспомнив мужиковатого парня, который ещё летом приходил к нам что-то чинить) я понял, что его беспокоит. Разумеется, в Васиной картине мира существовали электрики, и Сигаретка к ним просто не принадлежала: таким, как она, было отведено место в противоположном углу.

– Причины, – повторила Сигаретка, мрачно глядя в окно. – Почему я дышу? Ответ: чтобы жить. А есть ли у меня причина жить? Глупый вопрос, так никто не спрашивает. Вон как у дождя интересоваться: скажи, дождь, чего тебе надобно? Зачем ты здесь сейчас и, судя по всему, надолго?

Я ещё ничего не сказал о помещении редакции. Это была средней величины квартира, переделанная из-под жилья в контору, одновременно редакция, склад и приёмная политического деятеля. Этим вечером она почему-то стояла выхолощенная, пустая, как только конторы и присутственные места пустеют с уходом людей. Был конец октября, и уже ощутимо стемнело. Пошёл слабый дождь. Вода и ветер глухо ворчали, как два волка: пробрались волки в город и воют под окном; живые кудлатые звери пришли в город каменных львов.

– А если бы спросили? Вот спросить тебя, мальчик Вася: то, что ты имеешь, оно тебе по-настоящему нужно? Ради чего ты десять лет будешь изображать раба, чтобы получить это так называемое дворянство?

– Шесть. Четыре уже в зачёте. А как ты догадалась, что я на госслужбе?

– А у тебя на лбу написано: людоед. Ха-ха.

– Мы вас видим время от времени, – объяснила Петрова. – С коллегами. Комиссия по соглашению, правильно?

– Неразглашению и удушению, – сердито добавила Сигаретка. –