Колдуны - Фигль-Мигль

class="p1">Мне напомнят, что сам я если и видел беспорядки, то только из окошка, но, скажите на милость, не довольно ли этого? Какая необходимость выбегать на улицу, толочься, возможно, в самой толпе, дожидаясь, пока она понесёт тебя с собою и притащит в такое место, из которого не будешь знать, как выбраться. И главное, главное: сильно ли умнее и прозорливее люди становятся от того, что сунулись в гущу событий? (Гуща событий! драка мастеровых в царский день.) Лев Тихомиров всю жизнь прострадал – и искорёжил же он её, свою несуразную жизнь! – из-за того, что состоял теоретиком при людях-деятелях, истолковывал их идеи и украшал, возводя в принципы, – в чём весьма мало они нуждались, эти практические люди, что слева, что справа.

«Вася, оставь его. Идём».

«Как я могу его вот так оставить? Вместе приехали, вместе Богу душу отдадим».

«Тогда встань в сторонке, не нервничай. Не думаю, чтобы дошло до свалки со стрельбой. Это не винный магазин, чтобы его штурмовать безоглядно».

Когда протестующие ворвались в кабинет, то увидели они следующее.

Вражкин, стиснув зубы, сидел за столом и очень убедительно делал вид, что сличает две бумаги. Вася, в пальто и с собранным портфелем, сидел на стуле у стенки и делал вид, что смотрит на картинки, которые в своём телефоне показывала ему барышня-референт. (Она тоже осталась. Говорят, что дурной пример заразителен, но также посреди опасности люди показывают себя с лучшей стороны, видя, как другие исполняют свой долг.)

– Да? – холодно и не поднимая от бумаг взгляда спросил Лёва.

Бунтовщиков собрали с бору по сосенке, и в казённый дом они вломились как в амбицию: бабы с кошёлками, раздухарившиеся школьники с рюкзачками, – но если первые ряды ещё вламывались, последующие всё более робко просочились.

– Если вы не собираетесь нас убивать, то попрошу удалиться. Очень много работы.

Крепкоплечий парень с замотанным косынкой лицом поглядел направо и налево, не обнаружил желающих говорить и грозно откашлялся. (То, что ему, очевидному боевику, всё ещё с палкой в руке, пришлось взять на себя роль оратора – не нашлось назначенного оратора в толпе, – сказало мне очень многое.)

– Ну что, кровососущие? Пришёл час расплаты? Бросил вас начальничек, власовская шушера? – Он подумал. – Власовцы, эт самое!

Референт встала.

– Это ревизоры из города. Пётр Ильич вернётся – со всех вас спросит, с тебя первого. Шёл бы ты отсюда, Костя, не позорился.

– Какой я тебе Костя? – Говорить сквозь платок ему было неудобно, и он его зло подёргал. – На себя обернись! Нормальной могла бы быть девкой.

Вражкин закрыл папку и наконец посмотрел.

– Покажите себя, светлоликие. – Если взгляд не вполне ему удался, то ровный голос щёлкнул как кнут. – Пройдись, повернись.

На «светлоликого» парень сильно рассердился.

– Ты не видишь глазами, что я не из этих?

– Не вижу. И как мне увидеть, если у вас платочек на морде? – Вражкин сложил руки. – Но чувствую.

– Что ты там можешь чувствовать, тля в костюмчике? С кем ты меня сравнил? С национал-предателями? Эта мразь вслед за вами на фонари пойдёт, не задержится. Присосались с двух боков к народу и типа враждуют! Хороша вражда – клеща с пиявкой!

«Совсем тупой, – сказал мне Вася. – Ему сейчас самое время для диспута, у кого здесь лицо светлее».

Вдали как-то очень неторопливо завыли полицейские сирены.

«Для него это важно. Он не хочет, чтобы его запомнили как человека, вышедшего под знаменем либеральной буржуазии. Пусть говорит, недолго осталось».

Сирены услышали все. В кабинете становилось всё свободнее. Где было десять человек, вдруг осталось трое, а потом и один. Он не сдвинулся с места и даже сдёрнул с лица платок и размахивал им, декларируя свою професьон де фуа.

– О каком народе речь? – хладнокровно спросил Лёва.

– О трудовом! Русском!

– Нет, так не пойдёт. Я тоже русский народ.

– Гад ты и прихвостень!

– Я государственный служащий, следовательно – человек порядка против хаоса, какими бы флагами тот ни прикрывался, а вот вам следует определиться. Либо вы за трудовой народ и с коммунистами за социалистическую революцию, либо за русский и тогда не имеете претензий к буржуазии, при условии что она национальная.

Это была софистика, и Лев Тихомиров разгромил бы её в два счёта. Возможно, именно этим он сейчас и был занят, потому что Вражкин, переставая говорить, закусывал губу и морщился.

Видимый глазу оппонент представлял проблему иного рода. В груди у него была обида, на языке – бранные слова, в руке – какое-никакое оружие, и если за спиною – всё более пусто, то перед глазами – эталонный образец супостата. Меня удивило, когда он пустил в ход не кулаки, а упрёки.

– Какой ты государственный, если против народа?

– Вы забыли сказать, что являетесь налогоплательщиком и государство в моём лице содержите.

– Чего? При чём тут налоги?

– В вашем случае ни при чём. Не платите вовсе или три копейки. И ждёте, что за эти три копейки перед вами на столе станцуют.

– А, так моя денежка, значит, щербата?

Референт не выдержала:

– Костя, да какая разница! Беги, дурак, пока можно!

Но, увы, уже было нельзя. Вошли друг за другом бойцы из ОМОНа, некрупный полицейский начальник и Аркадий Шпербер, ненавистный человек. Его невзрачный спутник что-то раздражённо и быстро говорил, и Шпербер с ленцою ответил: «Дима, Дима, ну ты человек или только подполковник?»

Злополучный карбонарий не сопротивлялся; ему заломили руки и увели.

Полицейский майор с кем-то посовещался в сторонке по телефону, а потом сказал:

– Закругляйтесь, мы здесь всё опечатываем.

Вражкину это не понравилось.

– И когда мы сможем продолжить?

– А зачем продолжать? – мягко спросил Шпербер. – Продолжать совсем не надо. – Он примостился к столу и быстро поворошил сложенные в стопку личные дела. – Умей читать, Лёва, знаки и знамения. Если уж с самого начала не задалось…

Вражкин чуть ли не вырвал очередную папку из его рук.

– Перестаньте, Аркадий Иванович. Вы не имеете права.

– Ты дебил?

– Я представитель федерального ведомства при исполнении служебных обязанностей.

– Мой вопрос перестаёт быть вопросом и становится утверждением. Ты дебил.

Как легко спадает маска; какое страшное под маской проглядывает порою лицо. Аркадий Шпербер всегда смотрел на людей как на мусор, но это прощалось за красивые глаза – им любовались, как граф Толстой в своём романе любуется злодеем Долоховым. И с какой болью эти неразумные люди обнаруживали, что спорная и брутальная красота акулы вблизи уже не так хороша.

– Поразительно, до чего может довести служебное рвение, – сказал Шпербер. – Какие-то даже флюиды начинают витать в воздухе. В людях просыпается чувство долга. Это как вирус. Ну, раз вирус, приходят врачи, начинают его вытравливать. Заодно и пациента делают инвалидом. – Он кивком подозвал Васю. – Поехали со мною, мой Василий. У нас машина получше, не говоря уже о компании. Заодно расскажешь, какие вводные получил.

«Вася, соглашайся. Заодно для Беркутова что-нибудь разузнаем».

«А Лёва?»

«Ты что, не понимаешь? С ним опасно будет ехать!»

«Вот именно. Ну вы и жук, Константин Петрович! Нацелились в министры, так ни перед чем теперь не остановитесь».

– Аркадий Иванович, а где Власов?

«Вася, не смей!»

– Васнецов, и ты туда же?

– Скорее оттуда же, – ответил Вася. – Позвоните Евгению