Колдуны - Фигль-Мигль

– Минотавр и Тезей, – сказала Шаховская, никогда не скудная на классические сравнения. – Гектор и Ахиллес после смерти Патрокла.

«Скорее, Аякс и Агамемнон», – сказал я Васе.

«Э?..» – сказал Вася.

10

Старик Трепов в последние годы жил на одной лестнице с Щедриным, Валуев – с редактором «Вестника Европы» Стасюлевичем, причём Стасюлевич – в бельэтаже, а Валуев чуть ли не на чердаке. Тот же Щедрин десять лет прожил в доме на Литейном стена об стену с моей казённой обер-прокурорской квартирой. (У моей жены, кровной дворянки и правнучки наследников сказочных богатств князя Потёмкина, не было таких бриллиантов, как у Елизаветы Аполлоновны Салтыковой.) Оппозиционная литература кормила этих господ так, как не снилось иным тайным советникам, поэтому я не удивился, когда в нашем тихом переулке, окна в окна с нами, появилась редакция «Искры». («Традицию», не буду лгать, расквартировали не хуже, но ведь это было, по сути, проправительственное издание, новые «Московские ведомости», их полагалось ласкать и подкармливать.)

«Искра» оказалась еженедельником, и крайне левым, если верить названию. Но верить ли? Памятная мне «Искра» была нелегальной газетой марксистов, издавалась за границей, и в Россию её ввозили тайно, тысячей кривых путей, доставляя вместе с газетой множество хлопот Петру Николаевичу Дурново. В Советском Союзе она стала легендой; во всех связанных с нею воспоминаниях, в самом её названии ярко горело пламя борьбы и революции. (Васины ровесники всё позабыли, но вот Фомин, держа в руках свежий номер, ностальгически вспоминал свои ранние школьные годы – пока не опомнился. «Я совершенно не поддерживаю эту тоску по советскому прошлому, – сказал он тогда. – Туда нет и не должно быть возврата. И кто это, кстати, принёс?»)

Да, кто это принёс? Вредные новые соседи не только устроили в честь открытия миниатюрное шествие с красным флагом, но и раздавали свой журнальчик прохожим. «Нет сословному государству! – скандировали весёлые молодые люди в модных пальто и с дорогими смартфонами. – Не отдадим завоеваний Великого Октября!»

– Спохватились, – сказала Шаховская, не отвлекаясь от изучения состава редакционной коллегии и учредителей (мелким шрифтом). Что-то её удивило, и она глубоко задумалась.

Достойно примечания: эту «Искру» с той ничто не связывало. Никакие свирепые ниспровергатели и революционеры не возглашали с её страниц смерть старого мира. Само слово революция попало бы под запрет, не будь авторы статей вынуждены осмеивать консервативную революцию. Идея сословности, приводившая в бешеную ярость либеральных буржуа, им, марксистам, должна была представляться смехотворной: курьёзом, пережитком, окаменелостью из столь давних времён, что не было смысла принимать её всерьёз и ратоборствовать с тем, что давно победила история. Однако они принимали и ратоборствовали.

Риторики они придерживались общеупотребительной, а риторика всех парламентских политических партий России двадцать первого века была социалистическая, но без классовой борьбы и каких-либо призывов. Это чудо-юдо во вкусе Льва Тихомирова никого не пугало: люди боятся только того, в чём чувствуют правду. В новых социалистах, сытых, благополучных, с их громкими фразами и красными галстуками, так легко было опознать ряженых, что публика не трудилась негодовать – и негодовали точно такие же ряженые, в других костюмах общего маскарада.

«Искру» и «Традицию» роднил способ вести дело. Если редакторы с чутьём либо чувством чести стараются привлекать людей отовсюду, у этих молодцев первая забота была выжить каждого, кто не из их шайки. Это само по себе делало их второсортными, и окончательно губил закон, хорошо знакомый каждому администратору: блестящий специалист, не боясь соперничества, собирает в команду свою ровню, но просто хороший, из страха быть обойдённым и подсиженным, возьмёт тех, кто пусть немного, но уступает ему. Чувствовали же они себя прекрасно.

Однажды мы пошли обедать и ещё не успели покинуть своего переулочка, как Васин взгляд равнодушно скользнул по знакомой фигуре, выскользнувшей из парадного подъезда «Искры». (У него было отличное зрение, но он не умел замечать. Подмечал и привлекал внимание всегда я.)

«Приглядись, это же Бисмарк».

Вася сузил глаза.

«Точно, он. Зачем вы только сказали, Константин Петрович. Ещё и подойти захотите, поздороваться? Не буду я старому пидору руку пожимать!»

«Я хочу знать, что ему здесь понадобилось. Разве он не пропагандист консервативной революции и, стало быть, для “Искры” враг?»

«Может быть, у них круглый стол?»

«Дискуссии помогают распространению идей, а они вовсе не хотят, чтобы идеи их врагов распространялись. И если бы такую дискуссию всё же затеяли, логичнее было бы пригласить Обухова».

«Да прям! Обухова ни за что не позовут. Он их разнесёт в два счёта, интеллектуально. Им нужен кто-нибудь, кого разнести могут они».

Такого толкового замечания я от него не ожидал.

«Вася, а ведь ты молодец».

«С кем поведёшься».

(Небольшое отступление. Шаховская сделала то, чем Вася так и не озаботился: заглянула в посвящённую мне историческую литературу. И на его мрачный вопрос «что пишут?» ответила, напрямую обращаясь ко мне: «Что вы, Константин Петрович, были самый умный человек в России. И при этом сами ничего не сделали и другим не дали».

Я знаю свою репутацию. Мои злопыхатели всегда были вооружены если не бомбами, то шпильками, и хоть бы один задался вопросом: а отчего это самый умный человек России активно бездействует? Даже приятно узнать, что за сто лет ничего не изменилось.

– Про вас вот тут даже стихи написаны. Оказывается.

В те годы дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простёр совиные крыла,

И не было ни дня, ни ночи,

А только – тень огромных крыл;

Он дивным кругом очертил

Россию, заглянув ей в очи

Стеклянным взором колдуна;

Под умный говор сказки чудной

Уснуть красавице не трудно, —

И затуманилась она,

Заспав надежды, думы, страсти…

Но и под игом тёмных чар

Ланиты красил ей загар:

И у волшебника во власти

Она казалась полной сил,

Которые рукой железной

Зажаты в узел бесполезный…

Красиво?

«Выходка безответственного мальчишки, – сказал я Васе. – Кто это?»

– Кто это?

– Блок.

«Иван Львович? Самарский губернатор? На него не похоже».

«…Я думаю, это тот, которого в школе учат. В белом венчике из роз?»

«Блок в белом венчике?»

«…Нет, кто-то другой».

Ивана Блока застрелил в 1906-м террорист Фролов. В венчике или нет, сочинительством он не увлекался, а если бы и увлёкся, то производил бы вирши в стиле сенатора Барыкова: «Коль Островский поумнел, так уж нам сам Бог велел».)

Возвращаюсь к Бисмарку. Он шёл, помахивая тростью, его лицо сияло.

«И к тому же, – задумчиво заключил Вася, – он очень компрометирующий. Обухов буйный, а этот просто в грязи».

– Бакунин! Книжку забыл!

Вслед за Бисмарком из дверей выскочил растрёпанный юноша с идеальным профилем и весь затянутый в кожаную одежду, как шоффэр или авиатор.

«Бакунин? Это ещё кто?»

«Это, Васенька, король анархистов и поджигатель мирового пожара. Родной племянник Муравьева-Виленского».

При всём желании я не мог заподозрить Бисмарка в левых симпатиях. У него их и не было. Так же, впрочем, как и правых.