Колдуны - Фигль-Мигль

что сделал. Вообще ври как можно меньше и как можно реже взывай к его рассудку. У него нет рассудка в общепринятом смысле. Он странный человек. И опасный. Своими странностями – не в последнюю очередь. С ним можно управиться, если всё время представлять, что имеешь дело с очень умным животным. Разумеется, диким. Может быть даже, не с этой планеты.

– Ха! А то я не видел. У меня до сих пор перед глазами стоит… Вырвался, как не знаю кто из клетки. Но лучше пусть вырывается, чем говорит! – добавил Вася с неожиданной энергией. – Он говорит, а у тебя мозг отказывает. И я не понимаю, причём здесь бордели? В прошлый раз Хемингуэй, сегодня – золотое биде. Завтра что, русские хакеры?

– Борис – человек широких исторических интересов. По большей части, конечно, это интерес к казусам и анекдотам, но также он знаток европейской политики. Тех времён, когда такая вещь, как европейская политика, ещё существовала. Ты, если не ошибаюсь, не можешь поддержать разговор? Ну и не надо. Он всё равно предпочитает говорить сам. О мышах Меттерниха уже рассказывал?

– Нет.

«У себя в библиотеке – »

«Константин Петрович!!!»

– У себя в библиотеке Меттерних раскладывал кусочки сахара перед мышиными норками.

– Отравленные?

– Нет, зачем же. Он любил животных. Ты с ним дивно поладишь, мышка.

Бисмарк улыбнулся, и из-под этой улыбки опять прорвалось что-то недоброжелательное и ледяное. Я видел его, как будто всю жизнь знал. Он был недобрый человек, завистливый, и это прекрасно уживалось в нём со способностью размякать, глядя на юношу, которого только что укусил, и становиться сентиментальным.

«Вася, не показывай, что обижен. Он начнёт портить тебе кровь при каждом удобном случае».

«Я и не обижен! Было бы на кого! Мне обидно, что я докатился до такого, что сижу вот здесь, вот с этим, и даже не могу сказать простыми словами всё, что о нём думаю!»

«Зачем говорить? Что ты о нём думаешь, он и без того знает».

«Спасибо, успокоили. Вам вообще всё равно, Константин Петрович?»

Этот человек в своём цинизме ничему не удивляется, сказал про меня граф Ламздорф, оскорблённый моим нежеланием разделить его наигранный ужас из-за гомосексуальных скандалов в церковной среде. Хорош бы я был, предаваясь скорби в компании господина, который провёл свою жизнь в Министерстве иностранных дел, как паша в гареме, среди сменявших друг друга поколений молодых чиновников!

«Прямой ответ – да. А теперь развёрнутый».

– Мне пора, – торопливо сказал Вася, хватая принесённую официантом сдачу. – Как говорится, приятно было… Тьфу!

Послать на укрощение Гатчины требовалось то ли ревизора, то ли пугало. Областная комиссия, формально подчинявшаяся нашей, быть в подчинении не желала и на деле постоянно оказывалась заодно, в общих дрязгах, с областной администрацией, так что жаловались уже на неё. «Не понимают, идиоты, на каком суку сидят, – сказал Фомин, инструктируя Васю и Вражкина. – Не видят, где пилят. То есть видят, но пока не почувствовали. И не почувствуют, что показательно, пока себе же пилой по ногам не заедут. Я чуть не лично должен с их мелким филиалом разбираться. Я разберусь! Требуйте там отчёт по каждому доносу. И самое главное, нагоните на них страху. Живут во времени, которого не стало, берут от людей, которых всё равно что нет, и при этом не боятся! Сделайте мне так, чтобы забоялись».

– А это точно мы должны делать?

– Лучше это сделаем мы, чем чекисты – и с ними, и с нами заодно. Смотри на себя как на службу безопасности. – Он посуровел. – Ты, Васнецов, оловянный солдатик не на своей войне. Начнёшь рассуждать – легче не станет.

Комиссия по соглашению делала первые шаги, но уже я мог видеть, как разрастается из единственного куста коралловый риф и окаменевает юркое и подвижное. Сперва одно новое отделение, потом – другое, ещё потом – глухая необъявленная война между старым и новым и разновидностей нового между собой; всё больше штатных должностей, подкомитетов, столоначальников, неутолённых амбиций, страха ошибки и мелкого бердичевского гешефта под прикрытием инструкций. Наглухо закрытый мирок кораллов, сложноорганизованный и бесполезный, живёт своей жизнью, хотя питается тем, что приносит океан.

Я волновался перед встречей с памятным местом, куда так часто ездил на доклады к Александру Третьему. Гатчина, деревянный городок вокруг царской резиденции, дивно подходила этому царю с его врождённым отвращением к лести, врождённой ненавистью к интригам и врождённой нелюбовью к помпезности. И мирная, тихая красота: парки, каскады, Орловский лес, обветшалая потешная флотилия на Белом озере, императорская охота… Поехали мы не поездом, а по шоссе в машине Вражкина, и хотя я настроился глядеть по сторонам, не много увидел: почти сразу Вражкин бросил Васе на колени средней увесистости папку.

– Входи в курс дела.

Вася перелистнул аккуратно скреплённые распечатки и ксерокопии.

– …Жалоба на Власова в областную комиссию… Жалоба на Власова нам… Жалоба на Власова в прокуратуру… Царю ещё не успели на прямую линию написать? Тариф?.. Банковские выписки? Он что же, не берёт наличными? Откуда это всё?

– Вчера собрал из подручных материалов. Как бомбу.

– Когда только ты успеваешь… А этих он, значит, протащил в обход постановлений… А это на него самого справка… Где он работал? В пожарной инспекции? И его оттуда взяли?

– Следующим шагом разберёмся, кто его оттуда взял и за сколько.

Вражкин чувствовал себя в своей тарелке и впервые на моей памяти был по-настоящему спокоен. Он подготовился. Он знал подноготную. Доступное ему холодное веселье ума, кое трезвое пиянство, не могло разрумянить его щёки и не ослабило всё то, что было скручено в нём тугой пружиной, но хотя бы сейчас он об этой пружине позабыл.

– Лёва, а ведь тебе нравится? Прищучить, ужучить, вывести на чистую воду?

– Нравится, Васнецов, ещё как нравится. И это нормально.

– Траблы и тяготы, – убеждённо сказал Вася. – Нормальным было бы их избегать. И раньше ты их избегал, взять хотя бы ту историю. – Он поёрзал, чувствуя, что к той истории вовсе не обязательно привлекать внимание. – И не говори, что новая должность требует нового отношения.

Вражкин повернул голову и посмотрел так, словно всерьёз надеялся оказаться василиском.

– Именно это я и скажу.

Вася не окаменел.

– Вот человек из системы, – продолжил он, воодушевляясь, – который не то чтобы жилы рвал на районе, теперь, в масштабах города, без приказа работает сверхурочно. Внезапно не спит ночами. Сколько времени на это ушло? – Он постучал указательным пальцем по папке. – Почему?

– Из-за масштаба, Васнецов, из-за разницы между районом и городом.

– То есть здесь тебя быстрее заметят, внимательнее изучат и с радостью продвинут? Куда ты, кстати, хочешь продвинуться?

– Пока что в замы Фомина. Но я открыт для предложений.

– Ага. Хорошо, что не сказал, что хочешь приложить руку к событиям.

– Не сказал, потому что ты бы мне не поверил.

– Ага. Ты даже проверять не стал.

«По зрелом размышлении, у них с Тихомировым много общего. Среди главных черт. Например, честолюбие».

«Не вы ли говорили, что Тихомиров идейный человек?»

«Так и есть. Идейный человек с бешеным честолюбием. Заметь, это не то же самое, что честолюбец с идеями. Для честолюбца идеи – отдохновение, игра,