Колдуны - Фигль-Мигль

– Аккуратнее.

– Конечно, – сказал глава, приходя в чувство, – конечно же. Извините. – Он посмотрел на Васину белую визитку, которую так и забыл в руке. – Василий Андреевич. Вот, прошу.

Заместитель главы выглядел его зеркальным отражением. Он тоже начал со стенаний невинно оскорблённого и закончил обвинением в предвзятости. Глава был вне себя и сказал больше, чем намеревался. Возможно, он сказал даже больше, чем думал. Заместитель главы ещё цеплялся за какую-то слабую надежду и слова подбирал с тщанием.

Первым устал Вася.

– Как будто это я писал все эти жалобы, – нетерпеливо сказал он. – Выводил на чистую воду, просил разобраться. Чем вы теперь недовольны?

– Мало ли что я написал, – сказал заместитель с искренним огорчением. – Это была самооборона.

– Но вы начали первым.

– И что?

Вася не нашёл, что на это сказать, и какое-то время вопросы и ответы оставались в рамках служебной рутины. Выудить из множества предоставленных документов действительно нужные было непросто. Я увлёкся. Преступный чиновник всё сильнее нервничал и стал подпускать шпильки.

– Вам приятно, что все вас ненавидят. – Он пошуршал какими-то бумагами в папочке. – Пока что. Это льстит. Это держит в тонусе. А потом хлоп – и от тонизирующего начинает тошнить. Репутация-то бежит. Впереди паровоза.

– В смысле?

– В смысле пишут-то и о вас. Надо читать.

«И вовсе это ни к чему, – сказал я Васе. – Может, ещё опровержения сочинять?»

– Не у всех есть время на бульварную литературу.

Заместитель улыбнулся, доставая айфон.

– Это недолго.

Я предположил, что он покажет заголовки из «Искры» или «Новой газеты», но это был телеграм-канал, полный анонимных сетований. Источники поставляли рассказы из жизни подозреваемых и ревизоров, а публика гадала, кто из них ответственен за слив. Чиновники занимались тем же самым – и не с бо́льшим, что бы они сами ни думали, успехом. За процессом наблюдал модератор: проворный, как белка, и такой же безмозглый. Вопрос, кто стоит за модератором, был очень ловко подвешен в воздухе.

– Все недовольны. Конечно, они усидели… но кто может поручиться, что надолго? – Казалось, он испытывает тяжёлое, извращённое удовольствие. – Люди перестали понимать, что происходит. Власти нарушили договор.

Верховники, думал я. Опять верховники и их «кондиции». С тою разницей, что теперь договор был неписаным и его нарушение встревожило не дюжину верховников, а десятки тысяч тех, кто располагался безопасно посерёдке. И да, десятки тысяч способны парализовать работу государственного аппарата. И нет, это не их стиль.

«Радотаж[4] и лирика, – успокаивающе сказал я Васе. – Беззубые трибуны. Сильная оппозиция, если она есть, сейчас помалкивает. А эта ворчба по углам – просто средство борьбы с индижестией у пензенских столоначальников. Поворчит – ему и полегче. Столоначальнику полегче – и стол под ним опрятнее. При опрятном-то столе что ещё надобно в городе Пензе? Ладно, поехали смотреть».

«На что?»

«Ну как это “на что”. На то, что эти деятели рядом с ЛЭП построили. Почему-то мне кажется, много чего».

«Что у вас за манера, Константин Петрович, на всё посмотреть глазами и в сто раз усложнить? Написано ведь: “временная конструкция”. Сто раз всё проверили, во всех бумагах. И прокуратура сто раз проверила и убедилась. В прокуратуре, между прочим, тоже читать умеют».

«Прекрати со мной препираться. Чем быстрее сделаем, тем раньше освободишься. Ты же хотел домой пораньше?»

«Я адреса не знаю», – неизобретательно сказал Вася.

«В документах у тебя адрес. Доставай, покажу».

Мы доехали до нужного места на трамвае. Новые проспекты без сплошной застройки и широкие просторы между ними, должно быть, были хороши летом, в зелени, но сейчас, когда к городу подбиралась зима, казались такими же мёртвыми, как и вагон, в котором на смену дереву, коже и латуни пришла вездесущая пластмасса. Да и сам город – новый город, думал я, уже не Петербург, даже не Петербург застав и предместий, – выглядел макетом, слепленным всё из того же пластика, остатки которого пошли даже на одежду, если не на самих людей.

По указанному адресу, между линией мощных проводов над широкой лентой газона и трамвайными путями, обнаружилась стройка: вверх тянулись четыре узких, как башни, дома. Они, эти башни, тянулись вверх и стояли тесно, в круг, словно пытаясь срастись в единую крепость. Этажей было уже около десяти, и, судя по движению высоких строительных кранов, предполагалось много больше.

«Я полагаю, – сказал я наконец, – что это можно назвать капитальным строительством».

«…Вы хотите сказать, что никто не додумался просто прийти сюда и посмотреть?»

«А разве ты додумался? Остальные рассуждают точно так же. По всем бумагам здесь небольшая автостоянка, какие-то временные шалаши…»

«И что теперь?»

«Сделай фотографии».

«И замеры? Тут вообще-то грязно».

«А ты в канаву не лезь. Обойди сторонкой».

«Может быть, они на допустимом расстоянии. Метр в метр. Вон где ближайшая опора».

«И каково допустимое расстояние?»

«Я не знаю. Существуют нормативы. Как вы думаете, мы за усердие получим благодарность? Я думаю, что втык».

«Втык?»

«Нагоняй. Прекрасно вы уже все новые слова знаете. Вы ими скоро говорить начнёте. Может быть, уже говорите, когда сам с собою и не нужно подавать благотворный пример мне. Окружающая среда – прилипчивая вещь. А если вы скажете, что это от вас должно липнуть ко мне, то я скажу, что эта дорога – с двусторонним движением! Через забор полезем? Не полезем. И заглядывать туда не будем, учитывая, в каких я ботинках! Так, ну смотрите, что получилось».

«Очень хорошо. А это что за вывеска?»

«Это щит с указанием контактов ответственной организации. Фиксируем? Хотел бы я знать, что будет делать с этим наш Лёва. Может, займётся и отцепится наконец от Небрата. Какой-то он в последнее время странный, да, Константин Петрович? Ходит, думает неизвестно о чём…»

«Очень даже известно. Лев Александрович полон сомнений касательно выбранного властями пути и внимательно смотрит в сторону левых сил. И я не удивлюсь, если Тихомиров его в этом поддерживает. Тихомиров до какого года дожил? До 1925-го? Мог он увидеть нечто такое, что примирило его с новым порядком? В конце концов, он всегда хотел социализма. Сперва – республиканского, потом – с Церковью и Царём на троне. И социализм, боюсь, так и остался для него всего важнее. При определённых обстоятельствах он примет его даже без трона и с Церковью, загнанной в катакомбы».

«Ну это вы загнули. Видели мы эти левые силы во всей красе. И Лёву, если на то пошло, тоже. Не тот Лёва человек, чтобы посочувствовать угнетённым».

«Чувство справедливости почти неминуемо приводит к мыслям о необходимости какого-то перераспределения и контроля. Почему одним – всё, другим – ничего? Почему бедность так бесправна? Надеюсь, тебе будет интересно узнать – меня, по крайней мере, эта мысль всегда занимала, – что те же самые люди, столь ратующие за всеобщее благоденствие, весьма несправедливы в своей частной жизни».

«Да у Вражкина-то откуда взялось чувство справедливости?»

«Мой милый, в людях, как правило, столько всего намешано! Человек только самому себе кажется понятным и цельным. Конечно, сам для себя он очень логично объясняет свои поступки. Он видит их неизбежность, законность.