Возрождение Легенды - Антон Боярин

было ничего от первокурсника с двумя неделями полигона за спиной. Маскировка кончилась на первом же движении. Я успел это отметить, и мне стало почти легко, потому что выбор, который я мучительно собирался делать, за меня сделало тело.

Второй серп он провёл ножом, снизу вверх, и на этот раз достал: рукав куртки разошёлся, и по предплечью потекло горячее.

Порез был неглубокий. Через две секунды он начал жечь.

— Первая кровь, — сказал кто-то на крыльце, и его никто не поддержал, потому что все смотрели.

Кровин не остановился. Останавливаться на первой крови он не думал, и распорядитель его не окликнул, и я в этот момент окончательно понял, зачем всё это устраивалось при трёхстах свидетелях: чтобы после можно было сказать, что мальчик Жаровых сам полез и не рассчитал.

Дальше я перестал думать словами.

Серпами он работал сериями, не давая разорвать дистанцию, потому что понимал, что вблизи у меня преимущество, и держал меня на расстоянии вытянутой руки. Я пропустил ещё дважды: по бедру и вскользь по рёбрам. Жгло уже в трёх местах, и левая рука начала неметь — от кисти вверх, к локтю.

Яд расходился по руке быстрее, чем я рассчитывал. У меня оставалось секунд сорок, и я потратил десять на то, чтобы он поверил в одну простую вещь: что я убегаю.

Убегать от Мастера бессмысленно, и он это знал, поэтому бил в спину коротко и небрежно, как бьют по уже сделанной работе. На третий раз я не ушёл.

Я принял серп на левое предплечье и одновременно сделал руку тяжёлой.

Это всё, что умеет Физика: вес, плотность, сцепление, и ничего дальше сантиметра от кожи. Кость под кровью Кровиных стала плотнее камня на ту долю мгновения, пока лезвие шло сквозь мясо, — и серп, рассчитанный на то, что мясо поддастся, застрял.

Он потянул на себя, потому что тянут все. Вот на это я и рассчитывал: его собственный рывок развернул мне навстречу его же корпус. Я вошёл вплотную, туда, где серпы бесполезны, и взял его за левое запястье двумя руками.

И вот здесь я перестал экономить.

Всё, что у меня было, я вложил в ладони и в точку, где его кость лежала под моими пальцами, — вес, плотность, сцепление. Мана пошла через каналы разом, полным потоком, как вода, когда открывают затвор, и в глазах у меня немедленно потемнело по краям.

Его лучевая кость сломалась под моими руками с коротким сухим звуком.

Серп рассыпался в воздухе тёмной пылью. Он закричал — коротко, скорее от неожиданности, — и я довернул его за сломанную руку, увёл вниз и положил лицом на камни, и удерживал, хотя сил на это оставалось уже почти нисколько: в ушах шло, руки чужие, и я знал, что через десять секунд перестану стоять.

— Довольно! — крикнули с крыльца.

— Уберите его! — крикнул кто-то ещё.

Кровин повернул голову, и я увидел его лицо снизу: щека в пыли, зубы, и абсолютное, чистое, ничем не замутнённое изумление.

— Отпусти, — прохрипел он. — Ты труп. Ты понимаешь, что ты труп? Через одиннадцать дней у вас кончается защита, и мы придём, и я лично…

Он замолчал на полуслове. Хватку я в этот момент как раз ослабил — руки уже не держали, — так что замолчал он не от боли.

Воздух над нами стал тяжёлым. Ни толчка, ни вспышки: просто над двором появился вес и весь пошёл вниз, в одну точку размером примерно с человека.

Меня отбросило в сторону, потому что земля подо мной перестала быть горизонтальной. Я откатился на локтях и увидел.

Кровин-младший лежал там, где я его оставил, и он был плоским.

Вдавленным в брусчатку сантиметров на десять. Двор под ним просел воронкой, и по её краям камень встал дыбом. Крови не было — она вышла позже, когда все уже смотрели.

На галерее закричала женщина.

Я поднял голову и посмотрел туда, где стоял человек у ворот. Пусто было и там, и у лестницы, и у служебной двери: трое ушли за ту секунду, пока двор смотрел вниз.

Разбираться с ними мне не дали — поднялся голод.

Он поднялся сам, без всякого моего участия, и в этот раз ничего не искал. Он знал, куда.

Над тем, что осталось от Кровина, стоял белесый сгусток. Я видел его так же ясно, как камни и лица, и так же ясно понимал, что вижу не глазами. Сгусток медленно тускнел.

На инициации голод упирался в живых. Я тогда решил, что дар хочет чужую ману и не может её взять.

Он хотел не ману. Он хотел вот это, и взять это можно было только сейчас, только у мёртвого, и он тянулся к сгустку так, как тянутся к воде после трёх дней без неё.

Я не разрешал. Я в тот момент вообще ничего не мог разрешить или запретить — я лежал на боку в чужом дворе, с отказавшей левой рукой и выжженными каналами.

Сгусток дрогнул и пошёл ко мне.

Вошёл он сразу везде, и это оказалось самым отвратительным ощущением из всех, что я испытал. Внутри стало тесно. Что-то чужое, небольшое и очень плотное, устроилось там, где для него не было места, и место образовалось.

И вместе с этим пришло знание.

Я знал, как ведут выпущенную ману. Не «понимал» и не «догадывался» — знал руками, как знают навык, которому учились годы. Я знал, каким усилием держат нить, идущую от ладони; знал, что на четвёртой секунде она начинает вилять; знал, что от долгого удержания начинает ломить предплечье, — и знал, каково это: пустая ладонь, ни капли маны, восемь лет, и рядом тот, кто бьёт по пальцам за сорванное движение. Чужая память о навыке — только руки и боль, без единого слова и без лица.

Меня вырвало на камни/

Двор поплыл и стал доходить кусками. Полночный тряс меня за плечо и повторял одно и то же — моё имя. Вокруг воронки стояло кольцо людей, и никто не подходил ближе трёх шагов, хотя посмотреть хотелось всем.

Елена Орлова присела рядом на корточки, прямо в платье цвета мокрого камня, взяла мою левую руку, завернула рукав и сказала кому-то за спиной: «Нужен целитель, у него кровь Кровиных в ране». Голос у неё был совершенно ровный, и ничего более спокойного в том дворе за ту ночь не случилось.

Потом она сказала уже мне, тихо:

— Смотрите на меня и молчите. Что бы вы сейчас ни хотели сказать —