Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

— Ты чего, Маша? Экая радость, а на тебе лица нет! — краем глаза замечаю, как рынды начали оттеснять столпившихся царедворцев от возка, расширяя вокруг нас пустое пространство. Молодец, Никифор! Нечего тут всяким в такие моменты поблизости ошиваться. Начнут потом сплетни разносить. — Если ты печалишься о том, что в поход ухожу, то понапрасну. К зиме, если Бог даст, вернусь.

— Я не о том печалюсь, — шмыгнула носом жена. — Знаю, что вернёшься. Я о том молится денно и нощно буду!

— А о чём тогда? — уже начал догадываться я.

— Жениться тебе снова нужно, Феденька, а меня бесплодную в монастырь отправлять! Вон Ксения и годами старше, а сына князю Михаилу родила. А тебе тем паче наследник нужен. И Машка Грязная мне намедни по секрету сказала, что в тягости. Одна я, словно проклята, пустая хожу! Ты царь, а не князь какой или боярин! Если царица родить не может, нужно её со двора гнать. Как великий князь Василий Иванович со своей женой Соломонией Сабуровой поступил.

— Так он к тому времени уже двадцать лет на ней был женат, — опешил от неожиданности я. — А мы всего полтора года как вместе живём. Нашла с чем сравнивать!

— Зато, сказывают, Иван Васильевич своего сына царевича Ивана с Евдокией Сабуровой уже через год развёл.

— Иван Васильевич, — начал было я отповедь и осёкся, подозрительно уставившись на жену. Увлечения историей я за своей женой раньше не замечал. От слова «совсем». Откуда, спрашивается, такая осведомлённость?

— Это кто же тебе сказывает, а? — зло поинтересовался я, но, увидев упрямое выражение появившееся на лице царицы, мысленно махнул рукой. Времени просто нет, правду из неё выколачивать. Ладно. Сегодня же повелю Лызлову сыск начать. Вокруг Марии не так много народу крутится. Он этих шептунов быстро выявит. — Ладно. Ехать пора, — я обнял жену, поцеловал, прошептал губами прямо в ухо: — Эти глупости ты из головы выброси. Я тебя люблю и другая мне не нужна. Вернусь из похода, всерьёз рождением сына займёмся. И знай, тот кто тебе о монастыре нашёптывает, то враг наш тайный. Он не только тебе, но и мне зла желает. Завтра в Троицу Матвей Лызлов прискачет. Расскажешь ему всё? Обещаешь?

Мария кивнула, изо всех сил сдерживая так и не пролившиеся слёзы.

— Тогда с Богом, — открыл я дверцу возка. — Помолись за меня.

* * *

— Милости просим, государь, — сдержанно поклонился Кеплер, помахав широкополой шляпой. — Большая честь принимать ваше величество в стенах нашего университета.

Я кивнул ректору, с лёгкой грустью рассматривая жиденькую шеренгу выстроившихся перед входом в здание преподавателей и студентов. Скромненько пока всё. И на качественном, и на количественном уровне скромненько. Впрочем, на быстрый прорыв в этом деле я и не рассчитывал, а потому и горячки пороть не стал. Сейчас главное фундамент, прочную основу будущего локомотива русской науки и просвещения заложить. И эта основа сейчас передо мной стоит; глазами царя-батюшку поедает.

Собственно говоря, из более-менее известных учёных этой эпохи я к себе на службу (кроме профессорского звания, все преподаватели получали придворный чин) почти никого не переманил. Исключением стали голландский математик Адриан ван Ромен и французский доктор и химик Жан Рэ. Первого я сумел переманить у Яна Замойского, обещавшего честолюбивому голландцу должность при польском дворе. Аналогичная придворная должность, дворянство и вдвое превышающее обещанное польским магнатом жалованье, убедили ван Ромена перебраться чуть дальше на Восток. Второй, вынужденный довольствоваться скромной медицинской практикой в небольшом городке Ле-Бюге, согласился лишь после обещания щедро профинансировать его опыты.

Плюс, благодаря Кеплеру, удалось заманить ещё двух довольно именитых преподавателей: грека Иоанниса Димисианоса и немца Михаэля Мёстлина. Но эти двое приехали лишь на год, наладить учебный процесс, и этим летом уже уезжали обратно.

Ну, и пусть. Их отъезд тоже вписывался в план. Я обоим учёным щедро заплачу, как заплатил уже уехавшему в прошлом году обратно в Англию Роберту Фладду. Думается известие о том, что вернувшиеся из дикой Московии учёные, хорошо заработали и при этом них там никто «не съел», заставит кое-кого из их коллег задуматься. Только в следующий раз контракт меньше чем на пять лет, я ни с кем из них подписывать не собираюсь.

Остальные места на кафедрах, не считая богословского факультета, отданного на откуп митрополиту Феодосию, заняли мало известные педагоги, рекомендованные опять же Кеплером. Можно разве что отметить молодого Ричарда Нортвуда, ещё не успевшего обратить на себя внимание компании Бермудских островов. Пусть лучше для меня свой подводный колокол изготовит, а заодно геодезию с картографией преподаёт.

Прошлись с Кеплером и увязавшимся за нами греком по бывшим царским хоромам, заглянули в классы, посмотрели на учебные пособия: тесно, бедновато, убого. Ну ничего. Нам лишь бы ещё три года продержаться. К этому времени первые студенты обучение закончат, новое, большое здание под университет построят.

Значительная часть первого выпуска останется при университете, заполнив лакуны в преподавательском составе, тем самым сразу ослабив зависимость от притока иноземных кадров, составит костяк будущей академии наук. Наряду с монастырскими школами появятся церковно-приходские. Сейчас священники в церкви малограмотны и на роль учителей в основном не тянут. Будем это дело искоренять, постепенно заменяя их на выпускников богословского университета. Соответственно и количество учащихся в университете и профильных школах значительно увеличится.

Потому и строительство нового здания затеял. Во главе строительства я, кстати, поставил шотландца Христофора Галовея. В той прежней истории он появился в Москве на десять лет позже. В этой я столько ждать не мог, озадачив своего посла в Англии, Семёна Прозоровского, поисками и переманиванием талантливого архитектора и механика. Сейчас я его постройкой университетского здания озадачил, а, вернувшись из похода, сооружение водоподъёмной машины в Кремле и часов на Спасской башне поручу. Он умеет, он в прошлой жизни и то, и другое уже делал.

— Что с учебниками по астрономии и физики, профессор? — повернулся я к Кеплеру после окончания экскурсии по университету.

— Пишу, — под моим взглядом ректор смутился и начал оправдываться. — Не так-то легко вкратце изложить всё, что нам известно о мироздании и его законах, государь. За века об этом написаны тысячи трактатов! Поверьте, ваше величество — это очень нелегко. Вы просто не понимаете.

— Отчего же не понимаю, — усмехнулся я. — Если бы это было просто, я бы столь щедро за это не платил.

А ведь потом эти учебники с латыни