Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

Шлюпка отошла от борта. Вёсла в воду. «Хикари Мару» за кормой, на якоре. Двигатель работал.

Берег. Галька под днищем.

Двенадцать.

Глава 17. Журавлики

«Тысяча — и сбудется.» — Мэй

4 июля 2037 | Год 10 новой эры

«Хикари Мару», на якоре у островов

Туман | Видимость: 10–15 м

На борту: 12 человек

***

Журнал закрыт.

«4 июля. Тихо.» Всё, что написал. Две точки на чистой странице, и больше ручка не коснулась бумаги.

Хаяси встал. Ноги затекли после ночи на полу, правую покалывало от бедра до щиколотки, и первые три шага он делал, держась за край стола. Мостик. Палуба за стеклом белая, мокрая. Конденсат осел на каждую доску, каждый болт, каждую трещину в краске за ночь, стекло запотело до половины. Туман. Двигатель гудел внизу ровно и безразлично, как гудел седьмые сутки подряд. Прибой.

Спустился. Ступени скользкие, перила мокрые. Третья палуба.

Камбуз. Постучал.

— Такэда.

— Здесь.

— Рис.

Тишина за дверью. Внутри переставляли кастрюлю, тяжёлую, чугунную.

— На сколько? — спросил Такэда.

Хаяси не ответил. Пошёл дальше по коридору, узкому, с низким сырым потолком, где капли собирались в швах обшивки и падали на плечи через каждые три шага.

Кают-компания. Дверь закрыта.

Постучал.

— Капитан.

Тишина.

Сильнее. Кулаком, по металлу, гулко.

— Мияко.

Задвижка. Долго. Щелчок, тугой, будто заклинило от сырости.

Мияко открыла. Лицо белое, глаза красные. Не плакала, не спала.

Хаяси шагнул внутрь. Фонарь. Луч прошёлся по скамьям, по стенам, по мокрому полу.

Пожилая пара. Оба места пустые. Одеяло старика на скамье скомканное, тёмное от воды, пропитанное насквозь. Место жены у стены мокрое, отпечаток тела на дереве тёмный и влажный. Тапки на полу. Параллельно, носок к носку, аккуратно, как ставят перед сном.

Сора. Место на полу, у дальней переборки. Одежда маленькая, мокрая, сложенная стопкой, будто мальчик аккуратно разделся. Самого мальчика нет.

Один из четверых. Место у двери. Куртка на крючке. Лужа под скамьёй, солёная, с тем же глубинным запахом, что шёл из нижнего отсека.

Хаяси считал.

Мияко. Юки. Мэй. Трое оставшихся из четверых. Шесть человек в кают-компании.

Плюс Такэда в камбузе. Плюс Хаяси.

— Сора? — спросил Хаяси.

Мэй сидела у стены, ноги поджаты, руки на коленях. Сухая. Единственная сухая в помещении, где каждая поверхность покрыта влагой.

— Ушёл, — сказала. — Ночью. Просто ушёл.

Мияко стояла у двери, одной рукой держась за косяк. Юки рядом, прижалась к бедру матери, вцепилась обеими ладонями.

— Задвижка на месте, — сказала Мияко. — Всю ночь. Я проверяла.

Шесть в кают-компании. Такэда. Хаяси.

Восемь.

***

Рис в семь утра.

Такэда принёс кастрюлю, маленькую, на восемь порций. Пар из-под крышки поднимался тонкой полоской, растворяясь в сыром воздухе кают-компании, где пахло мокрым деревом и солью.

Восемь мисок на столе.

Ели молча. Хаяси стоял у двери, привалившись плечом к переборке. Рис пресный, разваренный. Один и тот же вкус каждого утра с выхода из Ниигаты.

Женщина из четверых оставшихся не ела. Одеяло натянуто до подбородка, глаза закрыты, грудь поднималась и опускалась медленно, с длинными паузами между вдохами. Дышала. Редко.

Мэй не ела. Перед ней на столе лежала страница из морского атласа, белая сторона вверх, глянцевая, плотная. Пальцы сгибали бумагу точными, привычными движениями, ни одного лишнего.

Квадрат. Треугольник. Крыло. Голова.

Журавлик.

Маленький, белый, крылья неровные.

Поставила на стол. Взяла другой лист.

— Ешь, — сказала Мияко.

Мэй складывала. Пальцы не остановились.

Юки смотрела. Потянулась к стопке бумаги.

— Покажи.

Мэй показала, не торопясь, каждый сгиб отдельно. Угол к углу. Внутрь. Ещё раз. Пальцы короткие, пятилетние, но помнили каждый сгиб, каждую складку, и бумага ложилась ровно, без заломов.

Юки попробовала. Пальцы длиннее, точнее, привыкшие к карандашам и тетрадям. Получилось ровнее, чем у Мэй.

Мэй кивнула, не глядя. Взяла следующий лист.

Две девочки складывали. Бумага шуршала в тишине кают-компании. Рис остывал в мисках.

***

Нижний отсек. Люк.

Вода стояла на десяти сантиметрах. Тёмная, неподвижная, с маслянистым отблеском в луче фонаря. Помпа работала. Индикатор мигал красным, насос гудел ровно, монотонно, качая без результата. Вода не уходила, не прибывала. Стояла.

Запах тяжёлый, плотный, забивающий ноздри. Водоросли, соль и то третье, глубинное, что появилось два дня назад, когда вода поднялась с трёх сантиметров до пяти и с тех пор только крепло. Не гниль. Не рыба. Что-то незнакомое, от чего хотелось дышать ртом.

Фонарь к воде. Луч уходил вниз, расплываясь в тёмной мути, не доставая до дна. Под световым пятном движение. Не тень. Не рябь от помпы. Форма. Длинная, тёмная, медленная. Уходила от света, скользя вдоль переборки.

Справа другая. Ближе.

Хаяси не двигался. Стоял на верхней ступеньке, ботинки в воде, и смотрел, как формы уходят в темноту за пределы луча. Медленно. Без звука.

Закрыл люк. Задраил рукоять до упора.

***

Радио. Мостик. Наушники.

Эфир шипел ровно, без перепадов, без намёка на несущую частоту.

— Ниигата, Ниигата, это Хикари. Приём.

Статика.

— Ниигата. Приём.

Треск. Длинный, скрежещущий. Потом:

— ...кари... ...ём...

Фрагмент голоса. Или помехи. Частота плавала третьи сутки, сигнал размывался, уходил в белый шум, и разобрать слова было невозможно.

— Ниигата, это Хикари. На борту восемь. Приём.

Статика. Ровная. Долгая. Без щелчков, без фрагментов.

Минуту. Две.

Статика.

Снял наушники. Повесил на крючок рядом с компасом.

Переключил на целевую частоту: 14.300. Статика. Четвёртые сутки. Ни голоса, ни несущей, ни щелчка.

Ничего.

***

Полдень. Туман стоял. Белый, неподвижный, плотный, без единого разрыва от воды до неба. Капли покрывали каждую горизонтальную поверхность на палубе: леер, доски, тряпку у борта, стекло мостика, головки болтов.

Хаяси вышел на палубу. Воздух тёплый, влажный, неподвижный. Ни ветра, ни движения, только туман и прибой внизу, за бортом. Два каменных столба впереди угадывались серыми контурами в белом, размытыми, еле заметными, как проступающий сквозь бумагу рисунок.

Вернулся к кают-компании. Постучал.

Мияко открыла. Лицо бледное, губы сжаты.

Женщина у переборки лежала неподвижно. Одеяло до подбородка. Лицо влажное, с капельками конденсата на лбу и щеках.

— Не дышит, — сказала Мияко. — С утра.

Хаяси подошёл, присел, тронул шею двумя пальцами. Холодная. Кожа мягкая, податливая. Пол под скамьёй мокрый, лужа вытянулась от стены до ножки