Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

Интересно, сколько им заплатили за этот розыгрыш? Все выглядело профессионально, убедительно, аутентично. Настоящие мастера своего дела. Убедительной была даже вонь. И тут я с удивлением и небольшим ужасом понял, что это воняет от меня. Воняет так, будто я не мылся как минимум месяц и провёл все это время в сточных канавах. Я вытянул руку и посмотрел на неё. Это была не моя рука. Я не помнил как выглядит моя рука, но почему-то был уверен что не так как эта. Это была тонкая, худая и жилистая рука. Рука совсем молодого парня. Длинные пальцы, давно не стриженные ногти с чёрной каймой грязи. К горлу подкатил ком. Происходило что-то странное. Что-то такое, что выходило за пределы моего понимания. Я прочистил горло и со всей невозмутимостью, которую только смог изобразить, спросил:

— Итак, кто я и где нахожусь? Только не смейтесь, потому что мне сейчас не до смеха.

Ответила женщина:

— Вы жантильом Бертран де Монферра родом из Лимузена. Вам девятнадцать лет. Находитесь вы в Париже, на улице де ла Арп, в своей комнате. А память вам отшибло, потому что вас час назад выбросили из притона на улице Муффетар. Прямо в окно, с третьего этажа, на мостовую, и мы все должны благодарить бога за то, что там весьма кстати оказалась повозка с сеном.

Она говорила все это абсолютно серьёзно, и я начинал ей верить.

— Нашёл вас мой мальчишка, а потом вас сюда без сознания притащили два сердобольных человека. Я им, между прочим, заплатила пять су за ваш счёт, господин де Монферра. В деревне, откуда я родом, один жантильом тоже, знаете, упал с лестницы и отшиб себе память.

— И что, насовсем? — спросил у неё волосатый парень.

— Как бы не так. Память то к нему вернулась, только он уж, наверное, и не рад был тому.

— Почему это?

— А потому, сударь, что как только к нему вернулась память, так он совсем потерял ум. У него и прежде его было не особо много, а после того он совсем дурак дураком стал. Вот так-то. Только вам, сударь, — она обратилась ко мне, — это, пожалуй, не грозит. Ума у вас никакого и раньше не было. Сколько раз вам говорили, держитесь подальше от этого притона. Благородным господам вроде вас там делать нечего, самый грязный притон как есть. Один сброд и бандиты.

— Великолепно, — вырвалось у меня, хотя, разумеется, это было ужасно, — Я конечно же прошу прощения, но как вас, добрые люди, зовут?

— Ну здравствуйте. Я Катрин Лефевр. Мой муж, Жак Лефевр — владелец этого дома. Мы сдаём вам комнату.

— А я — Шарль де Брольи из Лангедока, — представился парень, — снимаю соседнюю конуру. Являюсь вашим коллегой по несчастью — такой же нищий голодранец со шпагой.

— Ну я пойду. Поправляйтесь, сударь, — женщина махнула рукой, — Ах да, я отправила мальчишку за вашим поручителем, — увидев немой вопрос в моих глазах, она уточнила, — Ваш поручитель, господин Пьер Мартель, родом тоже из Лимузена. Он живёт на другом берегу. Ну все, — с этими словами она развернулась и покинула каморку.

Я попробовал пошевелиться, и, как ни удивительно, мне это удалось безо всякого труда.

— Шарль, — я обратился к парню, — Как вы считаете, у меня есть какие-то травмы?

— Можешь быть спокоен. Похоже, ты живуч как кот — ни одной сломанной кости, даже синяков нет. И давай, без этих «вы», мы уже знакомы пол года и как-никак приятели.

— Отлично. Я сейчас чувствую себя как новорожденный — не помню ничего. Найдётся здесь какая-нибудь вода? Ужасно хочется пить.

Улыбка съехала с лица Шарля и он внимательно посмотрел на меня. Затем отошёл к окну, прихватил со столика, который более походил на маленький верстак, кувшин и две глиняные кружки. Со всем этим он уселся на край моей лежанки. Назвать кроватью тюфяк с соломой, лежащий на каких-то досках и ящиках, можно было только имея очень богатую фантазию. Шарль вручил мне одну из кружек, плеснул нам обоим из кувшина и сказал:

— Мы в Париже, друг мой, а не в твоей родной деревне. Если не хочешь умереть позорной смертью от кровавого поноса, не вздумай пить здесь воду. Пей вино, или пикет в крайнем случае.

— Да так же спиться можно.

— Ну от того вина, что нам по карману, ты не сопьёшься. Можешь пить его хоть целый день.

Я отхлебнул из кружки. Это было не вино. Это был какой-то перебродивший виноградный сок, как следует разбавленный уксусом. У меня аж скулы свело. Крепость была в самом деле минимальная.

— Так. А чего ещё тут не следует делать? И, кстати, ты уж извини за дурацкий вопрос, но какой сейчас год?

— Вопрос вполне разумный в твоих обстоятельствах. Сейчас 1634 год от Рождества Христова, — Шарль отхлебнул из своей кружки, — Что же до остального. Сейчас такие времена, что почти ничего здесь делать безопасно, черт возьми, нельзя. Будь проклят этот Ришелье и его ублюдки итальянцы.

— Нет, я имею ввиду, где, например, можно было бы помыться?

Мой вопрос как следует развеселил Шарля.

— Даже не думай лезть в воду. Что Сена, что колодцы — сплошные помои и дерьмо. Мойся под дождём, а когда нет дождя — почаще меняй исподнее белье.

— А бани? Должны же быть здесь какие-то бани.

— Бани это разврат и венерическая чума. Да и дороговаты для таких как мы с тобой эти бани, так что забудь.

Да уж, попал так попал. 1634 год. В голове крутились какие-то обрывки мыслей, но и только. Париж, кардинал Ришелье, д’Артаньян и мушкетёры. Тысяча чертей.

— Шарль, а где моя лошадь?

Тот уставился на меня как на марсианина, а затем начал истерически смеяться. Закончив, он сообщил следующее:

— Если у тебя когда и была лошадь, то она, по всей видимости, осталась дома, в Лимузене. Лошадь в Париже? Бертран, ты сумасшедший. Конь стоит более трехсот ливров, содержание за год ещё дороже. Мы с тобой не кавалеристы, мы пешие дворяне, провинциальная нищета.

Замечательно. Я — безлошадный нищеброд.

— А как же я зарабатываю себе на жизнь?

— Так же как и я, и тысячи таких как мы. Охрана. Сопровождение торговых конвоев за городом, богатых купцов, знатных дам и их детишек в городе. Ничего серьёзного. В месяц выходит ливров пятнадцать или двадцать. Хватает на крышу над головой и хлеб насущный. Не более того.

— Вот как. И часто приходится, ну… использовать шпагу?

— Упаси тебя боже. Это не