"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21 - Агатис Интегра

Двое мужчин из четверых. Места пустые. Одно мокрое, с тёмным следом на дереве скамьи. Другое просто пустое, сухое.

Мияко. Юки. Мэй.

Три в кают-компании.

Такэда в камбузе. Хаяси.

Пять.

На столе ряд журавликов. Четырнадцать штук, белых, из морской карты, каждый размером с полладони. Стояли крыло к крылу, ровной линией от края до края.

— Закройтесь, — сказал Хаяси. — До вечера.

Задвижка. Щелчок.

Пять.

***

Нижний отсек. Час дня.

Открыл люк. Не спускался. Направил фонарь вниз, придерживая крышку люка ногой.

Двенадцать сантиметров. За утро вода поднялась ещё на два сантиметра. Мешки на нижней полке наполовину в воде, ткань потемнела и набухла, буквы на бирках расплылись. Под поверхностью, ближе, чем утром. Две формы. Три. Тёмные, неподвижные, длинные. Ждали. Не уходили от света.

Закрыл люк. Задраил.

***

Восемнадцать ноль-ноль. Мостик. Наушники.

— На борту пять. Приём.

Статика. Долгая, ровная, неотличимая от утренней. Тот же шум, та же пустота в эфире.

Снял наушники. Не повесил. Положил на стол рядом с журналом и ручкой, которой больше нечего записывать.

Вышел на палубу. Туман посерел. Вечерний, тяжёлый, осевший ниже, чем днём. Прибой тихий, далёкий, приглушённый, будто накатывал не на камни у борта, а где-то за пределами видимости. Палуба пустая, мокрая, ни следа, ни отпечатка на досках.

Кают-компания. Постучал.

Тишина.

— Мияко.

Тишина.

Кулаком, по металлу.

— Мияко!

Ничего. Ни шороха, ни движения за дверью.

Задвижку снаружи. Руки тряслись, пальцы соскальзывали с мокрого металла. Открыл.

Стол. Скамьи. На полу вода, тонкая, блестевшая в луче фонаря, солёная. Миски мокрые, перевёрнутые. Книга Мияко на скамье. Страницы слиплись, разбухли.

На столе ряд журавликов. Двадцать три. Белые, бумажные, неподвижные. Крыло к крылу.

Мияко нет. Юки нет.

Мэй.

Мэй сидела на скамье, в дальнем углу, ноги не доставали до пола. В руках недоделанный журавлик, одно крыло сложено, второе торчит вверх.

— Мэй.

— Ушли, — сказала.

Хаяси стоял у двери, держась за косяк одной рукой.

— Пойдём.

Мэй собрала журавликов. Каждого отдельно, аккуратно, в подол куртки, не сминая крыльев. Двадцать три.

Встала. Маленькая. Сухая.

Пошла к Хаяси.

***

Три.

Камбуз. Такэда у плиты, спиной к двери, фартук завязан, кастрюля на конфорке. Обернулся. Посмотрел на Мэй, на пустой коридор за спиной Хаяси.

Мэй села на табурет. Положила журавликов на стол, выстраивая в ряд, одного за другим.

Такэда поставил три миски. Рис. Пар поднимался от каждой тонкой ниткой.

Тёплый.

Ели молча. Такэда напротив, локти на столе. Хаяси у стены.

Мэй ела медленно, поднимая рисинки по одной кончиками палочек, и каждую подносила ко рту отдельно.

— Вкусно, — сказала.

Такэда кивнул.

Как в первый день.

***

Хаяси встал.

Прошёл по коридору на нижнюю палубу. Аварийное освещение горело через одну лампу. Красноватый полумрак, тени между переборками.

Каюты. Двери открыты. Все, кроме последней.

Каюта Кодзимы. Мокрая, пустая, иллюминатор задраен. На столе чашка, сухая, чистая.

Каюта Ито. Три мокрые койки. Рюкзак Харуто на верхней полке, маленький, синий, с нашивкой кораблика на клапане.

Дальше по коридору, мимо двух пустых кают с распахнутыми дверьми.

Шестая каюта. Закрытая. Задвижка снаружи, покрытая рыжей коркой ржавчины.

Хаяси стоял перед дверью.

Эту каюту не открывали с порта. Два месяца подготовки в Ниигате, погрузка, ремонт. Эту дверь не трогали. Фудзита сказал: «Не трогай. Запах.» Хватало пяти кают на шестерых. Оставили.

Задвижка. Тугая. Ржавая. Подалась со скрежетом, тонким, коротким.

Дверь.

Запах сладкий, плотный, стоячий. Бумага и старое дерево. И под ними тонкий, давний, уже переставший быть живым.

Фонарь.

Три койки: две внизу, одна наверху. Стены серые, заклёпки по углам, иллюминатор заложен фанерой.

Три фигуры под одеялами. Лица тёмные, высохшие, скулы обтянуты кожей цвета старого дерева, глазницы запавшие, веки сомкнуты. Давно. Месяцы.

У левой койки тапки. Аккуратно. Параллельно.

Верхняя койка. Одеяло до подбородка. Руки поверх одеяла, сложены на груди. Кисти маленькие, тонкие, детские.

И журавлики.

Сотни. На нитках тонких, натянутых от стены к стене, от потолка к койкам, от переборки к заложенному фанерой иллюминатору. Белые, розовые, золотые, синие, зелёные. Выцветшие, серые, с провисшими крыльями и заломленными хвостами — старые, сложенные месяцы назад, потерявшие цвет и форму. И яркие, целые, с ровными складками — новые, недавние, ещё державшие крыло. Большие, с ладонь взрослого. Маленькие, с ноготь ребёнка.

Покачивались. Тихо. Медленно. Бумажные тени скользили по потолку и стенам, по одеялам, по лицам спящих, по полу между койками.

На полке у правой койки стояла фотография в деревянной рамке, стекло мутное от пыли. Три человека: два мужчины и женщина. Молодые, загорелые. Порт за спинами. Краны, контейнеры, полоска воды. Улыбаются.

Хаяси стоял у порога и не двигался. Фонарь освещал ближнюю койку, тапки на полу, нитки с бумажными крыльями, качавшимися в тишине.

За спиной шорох. Мэй. В дверях, маленькая, в куртке с оттянутым подолом. Журавлики в подоле, придерживает обеими руками.

Вошла. Шагнула мимо Хаяси, не замедляясь.

Посмотрела на потолок. На нитки. На крылья.

— Знаю, — сказала. — Они тоже хотели.

Хаяси не ответил.

Мэй села на пол между койками, подвернув ноги. Положила своих журавликов рядом с чужими — белых рядом с розовыми, новых рядом со старыми, маленьких из морской карты рядом с большими из цветной бумаги. Достала лист. Начала складывать.

Журавлик на потолке, розовый, выцветший до бледно-серого, кружился на нитке от её дыхания. Медленно. Один оборот.

***

Такэда пришёл через десять минут. Стоял в дверях, заполняя проём широкими плечами. Посмотрел на койки, на лица, на нитки с журавликами, на Мэй на полу.

— Сколько нас, — сказал.

— Три.

Такэда вошёл. Сел у стены, спиной к переборке, ноги вытянуты. Спина прямая. Широкий. Фартук не снял. Хлопок, застиранный, в рисовой пыли.

Мэй складывала, не поднимая головы. Пальцы маленькие, быстрые. Квадрат. Треугольник. Крыло. Голова. Журавлик. На пол, рядом с остальными.

Один. Два. Три.

— Сколько нужно? — спросил Такэда.

— Тысяча, — сказала Мэй. Не подняла голову. — Тысяча и сбудется.

— Что сбудется?

Мэй поставила журавлика на пол. Белый, маленький, из морской карты. Крылья неровные.

— Домой.

Тихо. Двигатель внизу. Прибой за бортом.

— Четыреста двенадцать, — сказала Мэй. Считала глазами ряд журавликов на полу, шевеля губами. — Мои. Юки — шестьдесят один.

Посмотрела вверх — на потолок, на сотни бумажных крыльев, покачивавшихся в воздухе каюты, на розовых и золотых и серых, висевших так плотно, что между ними едва проходил свет фонаря.

— Тут