"Дорогой барон". Компиляция. Книги 1-41 - Сириус Дрейк

Процессия втягивалась на площадь с восточной улицы и уходила по западной, к холмам за окраиной. Начало ее терялось где-то у порта, конца не было видно вовсе. Гробы несли на плечах, по шесть человек на каждый, следом шли семьи. Венки вязали из лапника всю ночь, целыми улицами, и теперь над колонной стоял густой дух хвои, смолы и восковых свечей, которые не гасли даже на таком холоде.

Люди шли молча, под тысячами подошв поскрипывал снег. Из середины колонны долетал женский голос: он затягивал молитву, срывался, и ее подхватывал другой.

Мы стояли на верхних ступенях собора. Света держала меня под левую руку, Маша под правую, обе в черном, обе не проронили ни слова с самого утра. За нашими спинами расположились Эль, мисс Палмер и Валера. Гусь в такой день вышел без своей обычной сигары и то и дело тянулся крылом к нагрудному карману, спохватывался и складывал крылья заново. Валера сменил гавайскую рубаху на черную, застегнутую до самого горла. Сланцы с носками он оставил, видимо рассудив, что на обувь траур не распространяется.

Эль подался ко мне и прошептал:

— Траур объявлен на три дня по всему острову. Казначейство поинтересовалось, по какой статье проводить расходы. Я предложил провести по ней самого казначея, и вопросы у ведомства закончились.

— Правильно предложил.

Больше мы не переговаривались. На площади хватало ушей, а слова здесь все равно ничего не весили.

Хоронили сегодня всех. Гвардейцев со Стены и расчеты орудий, что стояли у Дикой Зоны до последнего залпа. Лекарей, сгоревших на ногах между койками. Строителей северных кварталов, на которых рухнули обломки. Рыбаков, чьи баркасы так и не вернулись в порт. Мы вытаскивали, кого могли, дрались за каждую жизнь, и все равно список вышел на несколько тысяч имен. Надежда сводила его двое суток и под конец начала путаться в однофамильцах, чего с ней не случалось никогда.

Не этого я хотел. Когда возвращатор сгорел, я, чего уж скрывать, обрадовался. Мальчишка из скучного мира провалился в сказку, получил магию, приключения и целую вселенную. Но в моих мечтах не было площади, забитой людьми в черном, не было женщин, которые идут за гробами и держатся за крышки, потому что больше им держаться попросту не за что. На эти лица было больно смотреть. Каждое из них счет, выставленный лично мне, и оплатить его нечем.

И это только Сахалин. По всему миру сейчас такие же площади. Москва, Токио, Канберра, десятки городов, где Нечто и ему подобные прошлись по живому. Я видел лишь малую часть, но и ее хватает с избытком. Мириться с подобным я не стану.

В колонне показался гроб из светлой сосны. Айседора шла рядом, ее ладонь лежала на крышке, за всю дорогу она ни разу ее не убрала. Смотрела она прямо перед собой, сухими глазами, и от этой сухости делалось тяжелее, чем от любого плача.

Три с лишним века Дункан дрался за чужие жизни, и последним ударом выкупил наши. Провожали его как своего, всем островом, хотя большинство идущих даже не знало его имени.

За гробом Федора шел отряд Владимира. Пушкин в вязаной шапке, натянутой на самые брови. Лермонтов, серый, с заострившимися скулами. Чехов, Есенин, Фанеров-старший, Люся с непокрытой головой. Магия у стариков была вычерпана досуха, каждый шаг дорого обходился им, но все шестеро шли бок о бок с остальными. Роза шла сзади и караулила каждого, готовая, если что, подхватить. Судя по ее лицу, ремни в лазарете уже соскучились по этой неугомонной шестерке.

— Я больше не позволю этому случиться, — сказал я мысленно, чтобы слышала одна Лора. — Ни здесь, ни где-то еще.

Перед глазами встал старый сон, из тех времен, когда я еще осваивался на этой планете. Мертвые улицы без единого огня, ветер таскает пепел через пустые перекрестки. Я иду и зову кого-то, а отвечает мне мое же эхо. Тогда я проснулся в холодном поту и убедил себя, что это просто дурной сон. Сегодня, глядя на колонну, я понимаю, что это было предупреждение.

Лора стояла у перил. Нити ее были непривычно темными, без единой искры. Наряд она выбрала черный и простой, без всяких фокусов.

— Я ведь тоже помню тот сон, — сказала она тихим голосом. — Зря я тогда списала все на обычный кошмар.

Сзади на мое плечо легла тяжелая ладонь. Валера навис надо мной, взгляд его не отрывался от колонны.

— Не отворачивайся, Миша, — сказал Валера. — Смотри пока все не пройдут, до последнего гроба. Этот вид останется с тобой навсегда, и это правильно. Когда в следующий раз встанешь на их защиту, ты будешь точно знать, ради чего дерешься.

И я смотрел, не отводя глаз. Колонна текла через площадь час за часом, колокол отбивал удары на весь город, свечи горели ровными язычками. Солнце успело перевалить за полдень и сползти к крышам, прежде чем последний гроб покинул площадь. Только тогда Света с Машей ослабили хватку на моих локтях, а я обнаружил, что простоял эти часы, не шелохнувшись.

Валера прав, такое не забывается. И забывать подобное нельзя.

* * *

Сахалин.

Поместье Кузнецова.

Нечто молчал четвертые сутки. Лора слушала астрал круглосуточно, гоняя сканеры по всем частотам, и утренний доклад повторялся слово в слово: ни всплеска, ни шевеления, ни единого следа. После войны, в которой горели столицы, эта тишина давила на нервы сильнее любой канонады. Затишье я не любил еще со времен первых рейдов. Враг, которого слышно, понятен, а вот враг, который затих, обычно занят чем-то важным.

Гости разъезжались один за другим. Романов отбыл в Москву восстанавливать столицу, Роза перед дорогой лично его осмотрела, взяв с царя слово соблюдать режим. Юлий увел Максимуса с Адрианом через портал в сопровождении почетного караула из нашей гвардии. Хана получила обещанную экскурсию, час простояла на смотровой у Стены, объявила вид на Дикую Зону лучшим видом из всех, что ей показывали дипломаты за пять лет, и укатила домой отсыпаться. Касим с Фаридом задержались дольше всех: Фарид долечивал руку, а Касим тем часом обыграл в нарды половину лазарета.

Остров, тем временем, стучал молотками. Северные кварталы разбирали и отстраивали одновременно, над стройкой с рассвета до темноты висел визг пил, пахло свежей сосной, смолой и печами полевых кухонь. Первые семьи уехали в общежития КИИМа, и Горький,