Кредитное плечо Магеллана - Иван kv23

Это не могло остаться незамеченным. На корабле, где люди живут друг у друга на головах, секретов не бывает.

Отец Вальдеррама, судовой священник, наблюдал за этими ночными собраниями с юта. Его лицо, иссушенное постом, фанатизмом и страхом, исказилось от праведного гнева. Он видел в этом не лечение, а падение душ в бездну.

— Это ересь! — закричал он однажды утром, ворвавшись на бак с распятием в руке. — Вы пьете зелье дьявола! Вы продаете бессмертные души за миску похлебки! Опомнитесь, дети мои! Сатана искушает вас через эту блудницу!

Он подбежал к котелку Инти и пнул его ногой. Зеленая жижа выплеснулась на палубу, шипя на горячих досках.

Матросы, сидевшие вокруг, вскочили.

В их глазах не было христианского смирения. В них не было страха перед адом. В них была ярость голодных зверей, у которых отняли последнюю кость.

— Не трогай ее, падре! — прорычал матрос с «Виктории», хватаясь за нож. Его рука дрожала, но лезвие блестело угрожающе. — Она лечит нас! А твои молитвы не дали ни крошки хлеба! Твой Бог глух, а ее духи помогают!

Вальдеррама отшатнулся. Он увидел перед собой не паству, а стаю. Стаю, готовую разорвать пастыря.

— Адмирал! — взвизгнул он, увидев подошедшего Алексея. — Вы видите это?! Бунт! Ересь! Эта женщина — ведьма! Она околдовала экипаж! Я требую церковного суда! Ее нужно бросить за борт, пока Господь в гневе не потопил нас всех! Очистим корабль от скверны!

Алексей посмотрел на трясущегося священника. Потом перевел взгляд на Инти, которая спокойно, с достоинством королевы, собирала рассыпанные водоросли. Потом посмотрел на матросов с ножами, готовых убить за глоток варева.

— Суда не будет, отец, — тихо сказал он.

— Что? — Вальдеррама задохнулся от возмущения. — Ты защищаешь ведьму? Ты сам еретик, Магеллан! Инквизиция узнает об этом!

— Я защищаю актив, — голос Алексея стал ледяным, как ветер Патагонии. Он шагнул к священнику, нависая над ним. — Она делает то, что не можешь сделать ты. Ты торгуешь обещаниями рая после смерти. Она дает им жизнь здесь и сейчас. Это честная сделка.

Он взял священника за рясу и притянул к себе.

— Если ты еще раз тронешь ее, ее котелок или косо посмотришь в ее сторону, я запишу тебя в расход. Я спишу тебя как испорченный инвентарь. И поверь мне, падре, Бог меня простит. Потому что Богу нужны живые, чтобы его славить. А мертвые молчат. У мертвых нет голоса.

Вальдеррама побледнел до синевы. Он увидел в глазах адмирала нечто страшное — абсолютную, холодную рациональность, которой нечего противопоставить вере. Он перекрестился дрожащей рукой, пробормотал проклятие и попятился, исчезая в тени надстройки.

Ночью корабль напоминал «Летучий Голландец».

Паруса висели жалкими тряпками, не в силах поймать редкие вздохи ветра. Тишина была абсолютной, ватной, давящей на уши. Она изредка нарушалась лишь скрипом мачт, похожим на стон дерева, и глухим всплеском.

Очередное тело, зашитое в старую парусину (или просто с привязанным пушечным ядром, парусины было жалко тратить), уходило в черную воду.

Похоронных молитв больше не читали. Сил не было. Просто сбрасывали груз.

Алексей стоял на корме, глядя на пенистый след, который быстро исчезал.

Запах разложения пропитал все: дерево бортов, одежду, волосы, даже паруса. Казалось, сам океан гниет под килем.

— Сколько еще? — спросил он у пустоты, сжимая поручень так, что побелели костяшки пальцев.

Интерфейс Системы, его единственный верный спутник, ответил бесстрастными цифрами:

    [Локация]: Экваториальная зона.

    [Осталось]: 30 дней (расчетное).

    [Потери]: 19 человек умерло. 40 в критическом состоянии.

    [Индекс страха]: 95%.

Он посмотрел на звезды. Южный Крест, который вел их месяцами, наклонился к горизонту. Полярная звезда еще не взошла. Они были в пустоте между мирами.

— Мы проходим экватор, — понял он. — Мы идем на север.

Это было рискованно. Все карты, все логические выкладки говорили, что нужно идти прямо на запад, по широте. Но интуиция — или память из будущего — подсказывала ему, что там, на севере, есть шанс. Гуам. Марианские острова.

Внизу, в лазарете, кто-то закричал. Пронзительно, страшно, нечеловечески. Действие опиума кончилось. Боль вернулась.

Алексей вздрогнул. Этот крик резал его душу, как скальпель.

Он сжал набалдашник трости с такой силой, что дерево скрипнуло.

— Терпите, — прошептал он, обращаясь к тем, кто умирал внизу. — Терпите, черт бы вас побрал. Мы идем в лонг. Мы держим позицию до последнего цента. Рынок развернется. Он обязан развернуться. Иначе вся эта бухгалтерия не имеет смысла.

Инти бесшумно подошла к нему. Она несла глиняную миску с новой порцией своего варева. Пар поднимался от нее, уносясь в ночное небо.

— Пей, — сказала она просто.

— Зачем? — Алексей устало покачал головой. — Я не болен. Отдай матросам.

— Ты болен сильнее всех, Алексей, — ее голос был тихим, но твердым. — Твоя душа покрывается черными пятнами, как их кожа. Ты пьешь их боль, ты пропускаешь их смерть через себя, но не отдаешь ее обратно. Это яд. Он убьет тебя быстрее цинги.

Она подняла миску к его лицу.

— Пей. Это волосы моря. Они свяжут тебя с жизнью.

Алексей посмотрел в ее глаза. В них отражались звезды. Он взял миску. Теплая, соленая, пахнущая йодом жидкость. Вкус жизни. Вкус надежды.

Он выпил до дна.

— Спасибо, — сказал он, возвращая пустую посуду.

Она коснулась его руки своей холодной ладонью.

— Мы дойдем. Змей сыт. Он наелся нашими мертвыми. Скоро он выплюнет нас на берег.

Утром впередсмотрящий, полуслепой от солнца и голода, увидел птицу.

Это был не альбатрос, который может парить над волнами месяцами, не касаясь земли.

Это был фрегат. Птица с черными крыльями и красным зобом. Птица, которая никогда не спит на воде, потому что ее перья намокают. Она должна возвращаться на сушу каждую ночь.

Это значило одно.

Земля.

Земля была близко.

Глава 14: Точка безубыточности

Девяностый день.

Эта цифра висела в раскаленном, дрожащем воздухе, как приговор небесного суда, обжалованию не подлежащий. Девяносто дней в голубой пустоте. Три месяца без твердой земли под ногами, без свежей еды, без надежды на то, что этот кошмар когда-нибудь закончится.

Корабли, когда-то бывшие гордостью испанской короны и вершиной инженерной мысли Европы, превратились в дрейфующие по течению гробы. Паруса, выбеленные беспощадным солнцем до прозрачности марли,