Рассказы 18. Маска страха - Максим Ахмадович Кабир

к печи, где на привязи, точно пес, сидел теперь перебинтованный пленник. Рассмотрев того получше, юноша внутренне содрогнулся – обе руки чукотского воина были изукрашены скопищами черных человеческих фигурок.

– Чернорукый это, – сообщил Кайнын Павлуцкому. – Говорить не будет!

– Да хоть чернозадый! – сплюнул Морж-Казак. – Котковский! Где вы его такого взяли?

– Да вот, майор-батюшка, на стоянку коряков налет совершили, – почти жалобно отвечал тонкокостный. – Табун оленей угнали, шельмы! Ну мы, как прознали, так сразу за ними, да куда там! Этот вон со своей ярангой на стоянку встал, мы его только и нагнали!

– Еще кто в яранге был?

– Та никого. Мы как вошли – смотрим, а там бабы малят передушили, как курей, и себе глотки поперерезали! Токмо и успели, что этого заарканить…

– Дикари, – с отвращением фыркнул медведеподобный. – Можно подумать, нужны нам их бабы сильно…

Пленник не понимал, о чем говорят русские, а только скалился и бешено вращал злыми маленькими глазками, похожими на засохшие капли смолы на коре дерева.

– Ладно. Давай, толмач, разговори его, а Кривошапкин пока кочергу раскалит…

Коряк опустился на колени перед луораветланом, не зная, что делать дальше. Веревка на шее чукчи была затянута до того сильно, что тот хрипел, будто раненый олень, но в позе и взгляде его читалась злая непоколебимая воля.

– Ты чернорук? – глупо спросил Кайнын, лихорадочно перебирая в голове все чукотские слова, что знал, благо русские не понимали ни по-чукотски, ни по-корякски.

– Собака двуногая, – просипел пленник, осклабившись. Зубов у него не хватало. – Ты говоришь на языке настоящих людей, но болтаешь попусту. В ваших теплых лесах слова не стоят ничего. На море ты не открываешь рот, если тебе нечего сказать. Да, я чернорук. По точке за каждую двуногую нелюдь, что я убил.

– Они хотят ты говорить, – осторожно сказал Кайнын.

– Я воин. Я не говорю.

– Ты пленник, – осмелев, ответил Кайнын. – Не говорить – они пытать.

– Я воин, – упрямо повторил чукча. – Я не боюсь боли. Им надо бояться.

– Эй, там, хорош ворковать! – вмешался Павлуцкий. – Узнай у него, куда увели оленей. Заартачится – скажи, мы его кочергой! Олени таперича царские, так что…

– Куда уйти твой люди? – послушно перевел Кайнын.

– Передай нелюдям Белого Царя, что они увидят оленей. Когда мы засолим их головы и подвесим их на нарты!

Пленник плюнул в лицо Кайныну вязкой вонючей слюной. Тут же сотник с кочергой собрался было прижечь наглого чукчу, но тот как-то хитро вывернулся, и кочерга прижгла бедро медведеподобному стрельцу. Его страшный басовитый крик смешался с шипением ткани и плоти. Могучая рука выпустила веревку, и луораветлан снова оказался на свободе. Павлуцкий вместе с Котковским ринулись к двери, стремясь перехватить беглеца, но тот почему-то метнулся к печке, больно наступив Кайныну прямо на грудь. Отшвырнув заслонку в сторону, чукча в мгновение ока нырнул прямо в огненную пасть, да так, что снаружи остались только темные, похожие на замшелые коряги, пятки. Из глубин печи раздался жуткий болезненный вой, многократно усиленный эхом.

– Тяни его! – скомандовал майор и сам кинулся к печи, следом за ним и оба сотника – стрелец с подпаленными чреслами катался по полу. Ругаясь и морщась от жара, троица изо всех сил тянула за пятки, но чукча будто застрял в трубе и никак не желал вылезать. Кайнын в ужасе смотрел, как дрыгаются черные от сажи ступни, как разлетаются по полу уголья, и зажимал уши, лишь бы не слышать предсмертных криков пленника, больше похожих на лай или… смех.

– Все! Кончился, братцы, – подвел итог Павлуцкий, когда крики затихли. – Зовите мужиков, зацепился он крепко. Достать надобно, а то вся изба мертвечиной провоняет. Слышь, кривоногий, ты живой там? Бабе скажи, чтоб за водой сбегала – вон, вишь, как Еремея скрутило!

Подойдя поближе к юноше, Морж-Казак оценивающе его оглядел и усмехнулся:

– А все ж таки толмач мне нужон. Хай и такой сойдет! Ежели все чукочи от твоих речей в печь сами попрыгают, оно, глядишь, и сподручней будет!

Громогласно расхохотавшись, Павлуцкий снял меха уже со своего пояса и сунул горлышко в зубы Кайныну. Теперь тот пил водку жадно, точно молоко материнское, и, как младенец, вскоре забылся беспокойным сном, в котором горели уголья, шкворчала плоть и махал саблей Морж-Казак.

* * *

Лелекай правил нартами, весь сосредоточенный исключительно на оленях. Стоило хоть на секунду задуматься о том, что ждет впереди, как хотелось развернуться и всадить нож прямо под деревянное лицо этого истукана, там, где под грубой тюленьей кожей скрывалось мягкое, беззащитное стариковское горло.

– А правда, отец, что деревья там выше человеческого роста? – раздался голос сына, и Лелекай сморщился, будто от зубной боли.

– Попусту рот на морозе не разевай! – грубо ответил он. В глубине души чувство вины густо перемешивалась со стыдом и ненавистью к самому себе и деду Имрыну, но все подавлял долг, необъятный и неоплатный долг перед «настоящими людьми», он заполнял собой все существо Лелекая, давая жуткий, но честный ответ на все вопросы. Еще никогда в жизни он не был в таком смятении. Там, у океана, все было просто: жизнь – где белое, смерть – где черное, добыча – в воде, олени – на пастбище, а враги где-то далеко за горизонтом. Теперь же привычная бесконечная белизна отступала, из голой серой земли лезли чахлые кустики и деревца, на горизонте ждала неизвестность, а черное и белое слились воедино, в некую неразделимую массу, где Лелекай чувствовал себя потерянным, точно олененок, отбившийся во вьюгу от стада.

– Не думай, Лелекай, – будто угадав его мысли, бросил Имрын. – Время думать прошло, теперь время действовать.

– Смотри, отец, они и правда огромные! – воскликнул Танат, указывая пальцем перед собой. На горизонте вырастал самый настоящий лес. Лелекай и сам был бы ошеломлен размерами этих чудовищных, циклопических сосен, если бы не кипящий клубок мыслей, никак не желающий распутываться. После целой недели пути по белоснежной пустоши отрадно было увидеть хоть что-то, кроме снега и ледяных торосов, но перед глазами стояло лишь лицо дедушки Имрына.

Лелекай тоже должен был стать шаманом. Имрын среди прочих отпрысков выбрал его за храбрость и преданность, ведь наследника кама ждала незавидная судьба. Старый шаман, когда тело его совсем износилось, должен был сойти в бездну – сесть на одинокую льдину и оттолкнуться от берега, дабы демоны, похожие на рыб, с бивнями моржей и рогами оленей, могли забрать его душу. Многие месяцы они терзали ее, истязали страшными пытками, резали на части и поглощали во тьме океана, чтобы после опростаться ею и