Двадцать два несчастья. Том 7 - Данияр Саматович Сугралинов

данные. Мне не нужна была Система, чтобы видеть, что эта женщина давно перестала нормально спать. Достаточно было посмотреть на ее руки — они мелко подрагивали, как поверхность стакана с водой, когда за стеной работает бешенная стиральная машина. Но из-за чего?

Налив свежего чаю, я поставил перед ней дымящуюся кружку. Вторую молча дал Наилю.

— Чайку, Лариса?

— Спасибо. — Она зябко обхватила кружку обеими ладонями, но пить не стала.

Молчание длилось, наверное, с полминуты, хотя казалось, куда дольше, Наиль, с удовольствием потягивая чай, смотрел в окно, а я никого не торопил. Во дворе кто-то завел машину, звук мотора ворвался в тишину кухни, растормошив Ларису, и она наконец встрепенулась:

— Я не знаю, с чего начать, Сергей.

— С того, что помните, — ответил я. — И не волнуйтесь.

Пальцы Ларисы потянулись к цепочке на шее, покрутили и отпустили. Наиль тоже сел за стол и, подперев щеку кулаком, изучал столешницу с таким вниманием, будто нашел в узоре что-то невероятно важное. Наверное, свежие поправки к административному кодексу.

Лариса посмотрела на меня, потом опустила глаза к чаю и тихо, монотонно заговорила:

— Я дежурила в ту ночь. Приемное отделение, обычная смена. Где-то около трех привезли женщину… — Она запнулась, шумно отпила чаю и продолжила, глядя в окно: — Беременная, третий триместр. Кровотечение. Сильное. Я сразу поняла, что плохо — по лицу, по цвету кожи. Она была серая.

В голове я тут сделал расчеты: третий триместр, кровотечение, серая кожа — наверняка отслойка плаценты. Если объяснять по-простому, плацента — это единственный шланг, по которому ребенок получает кислород. При отслойке этот шланг отрывается от стенки матки. Как если бы прямо во время операции кто-то пережал подачу воздуха, только здесь на одном шланге двое — и для ребенка счет идет даже не на минуты, а на секунды.

Причем самое поганое при массивной отслойке — что крови может и не быть. Она уходит внутрь, а снаружи видно только, как падает давление и сереет лицо. Мать уходит в шок, ребенок — в гипоксию, и чем дольше тянут, тем меньше шансов у обоих. Пятнадцать минут до операционной, от силы двадцать, потому что дальше организм начинает сдавать.

— Паша дежурил ординатором в приемном, — сказала Лариса.

— Мельник? — уточнил я.

— Ну да, он, — подтвердил Наиль, но Лариса будто нас не услышала.

— Он ее узнал, — сказала она. — Я видела, как у него лицо поменялось. Не злость, нет. Скорее… — она подыскивала слово, — пустота. Как стекло. Знаете, бывают такие глаза? И вот с такими вот глазами он начал оформлять бумаги. Карту завел, анамнез стал собирать. Она ему отвечает, а у нее голос все тише и тише, потому что кровит. Я ему говорю: «Паша, давай быстрее, она же кровью истекает!» А он мне спокойно так, лениво даже: «Не учи меня работать».

Она снова надолго замолчала, и я уловил небольшие изменения в показаниях эмпатического модуля: Лариса подбирала слова, чтобы обелить себя. Возможно, будучи любовницей Павла Мельника уже тогда, она — если знала, конечно, — интуитивно отнеслась к Наташе как к врагу. Как к той, кто может Пашу у нее отобрать.

— Лариса… — напомнил я о себе.

— Рассказывай дальше, — потребовал Наиль. — Мы же договорились, деньги ты взяла.

Лариса кивнула и продолжила:

— Потом Пашка два раза выходил. Говорил — звонить. Первый раз минуты на три, второй — минут на пять. Может, больше. Я не засекала, но помню, что стояла над ней и считала пульс. И пульс падал.

— Сколько от поступления до операционной? — спросил я, чувствуя, как самопроизвольно сжимаются кулаки, и надеясь, что она этого не видит.

— Минут сорок. — Лариса задумалась. — Может, пятьдесят. Точно не скажу.

— При отслойке плаценты критическое время доставки в операционную — пятнадцать — двадцать минут, — сказал я тихо. — Двадцать максимум.

Она кивнула — знала, конечно. Все эти годы знала, что Наташу убил Паша Мельник.

— Когда ее довезли наконец до операционной, было поздно. Ребенок… — Голос Ларисы дрогнул. — Ребенок погиб от кислородного голодания. А у нее началось… свертывание, знаете?

— ДВС-синдром, — подсказал я.

Организм, который уже захлебывается кровопотерей, иногда сходит с ума. Сначала кровь начинает сворачиваться там, где не нужно, забивая микроскопическими тромбами мелкие сосуды. А потом ресурсы заканчиваются, и она перестает сворачиваться вообще. Любой разрез — и течет. Из швов, из катетеров — остановить почти невозможно.

По сути, это лавина. Отслойка запускает гипоксию, гипоксия — шок, шок — развал свертывания. И каждый этап кормит следующий.

— Да. Кровь перестала останавливаться. Везде. Хирург пытался, но… Она умерла там, на столе.

Лариса замолчала и закрыла глаза. Кружка в ее руках качнулась, чай плеснул на стол. Наиль потянулся за тряпкой, но я покачал головой — не надо.

— А потом, — Лариса заговорила глуше, сжав кружку еще крепче, — Паша вышел. Сел на лавку у входа и закурил. Я подошла к нему, чтобы успокоить, понять, что с ним. Любила его… сильно. Подумала, может, ему плохо. Мало ли. — Она открыла глаза и посмотрела прямо на меня. — Руки у него не дрожали. Вообще. Он сидел и курил, как после обычной смены.

Я ждал, и она продолжила:

— Я спросила: «Паш, ты в порядке?» А он затянулся, выпустил дым и сказал…

Лариса сделала паузу, словно ей было тяжело произнести эти слова вслух, как будто они за эти годы вросли ей в горло и теперь их приходилось выдирать.

— Он сказал: «Она сама виновата. Не надо было его выбирать».

В углу зрения мигнуло уведомление — Система среагировала мгновенно:

Внимание! Стрессовая ситуация!

Зафиксировано: ЧСС 118, кортизол — пиковое значение.

Рекомендуется: дыхательная техника 4−7–8, снижение эмоциональной нагрузки.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: −4 часа.

Функциональность Системы: 8 %.

Я смахнул уведомление не глядя, осознавая — вот оно.

Чтобы успокоиться, встал, отошел к окну и повернулся спиной к гостям. За окном ставший почти родным двор, солнечный воскресный день, детская площадка с облезлыми качелями, мамаша, прогуливающаяся с коляской, заехавшая на бордюр грязная «газель»… Нормальная, обычная жизнь. А у меня перед глазами стояла серая от кровопотери женщина, беременная, умирающая в приемном отделении, пока обиженный мальчишка «оформлял бумаги».

Серега, где же ты был? Почему Наташа вдруг не захотела тебя беспокоить и пошла за помощью к Брыжжаку? Если бы ты лично повез Наташу в больницу, ничего этого бы не случилось! Ты бы сразу все понял и сам успел ее спасти!

Мои пальцы впились в подоконник, и я усилием воли заставил себя разжать их: нельзя терять контроль. Не сейчас.

— Продолжайте, Лариса, — глухо