Медсестра. Мои мужчины – первобытность! - Наташа Фаолини

С этими мыслями, под аккомпанемент собственного отчаянного страха, тихого потрескивания костра и мерного дыхания Скала за спиной, я постепенно проваливаюсь в тяжелое, беспокойное забытье.

Сон не приносит облегчения, он полон тревожных образов, теней, мечущихся на грани сознания. Последнее, что я вижу перед тем, как сознание окончательно меркнет — это темные, угрожающие силуэты деревьев, словно когтистые лапы хищников, застывшие в ожидании на краю поляны, готовые сомкнуться надо мной.

Просыпаюсь через несколько часов от неожиданного, почти шокирующего ощущения… тепла.

Я все еще лежу на боку, спиной к тому месту, где должен быть Скал, но дрожь прошла, а вместо нее — глубокое, обволакивающее тепло, согревающее все тело от затылка до кончиков пальцев на ногах.

Я не сразу понимаю, в чем дело, мозг еще окутан вязкой пеленой сна. Сонно моргаю, пытаясь стряхнуть остатки кошмаров, прислушиваюсь к ощущениям.

И тут я это чувствую.

Тяжесть. И твердость.

Могучая, тяжелая рука лежит поперек моей талии, под самой грудью, прижимая меня к чему-то большому, скалистому и очень теплому. Моя спина плотно вдавлена в широкую мужскую грудь.

Мое сердце делает кульбит, замирает на мгновение, а затем подпрыгивает к самому горлу, готовое вырваться наружу.

Скал придвинулся ко мне во сне. Или не во сне. Его тело теперь как несокрушимая стена за моей спиной, отрезая от холода леса, от ночных ветров, ровное и глубокое дыхание больше не щекочет волосы на затылке — оно согревает мою шею, плечо.

Я замираю, пока по разгоряченному телу бегут мурашки, потому что чувствую — он возбужден даже во сне.

Я возбуждаю его, знаю это, потому что чувствую… как его затвердевшая часть упирается мне в ягодицы.

Глава 33

Каждая мышца моего тела напрягается до предела, превращаясь в камень.

Дыхание застревает в горле сухим, колючим комком.

Я не смею шелохнуться, боюсь даже моргнуть, чтобы ресницы случайно не коснулись его кожи или одежды, если он так близко.

Рука Скала, тяжелая и несокрушимая, как горный обвал, лежит поперек моей талии, под самой грудью, и я чувствую каждый его палец, будто выжженный на моей коже.

Его тело за моей спиной — источник обжигающего, почти невыносимого жара, который одновременно и спасает от ледяного дыхания ночного леса, и заключает в огненные тиски.

Мозг лихорадочно работает, пытаясь оценить ситуацию, найти хоть какой-то выход, но все мысли разбиваются о простую, ужасающую реальность: я в ловушке.

Его дыхание ровное, глубокое, почти беззвучное. Не похоже на храп или сопение обычного спящего мужчины. Это дыхание хищника, затаившегося, но готового к прыжку в любой момент.

От него все еще исходит тот странный, тревожащий запах — озон, кора, холодный металл и что-то еще, первобытное, как сама эта дикая земля. Я чувствую, как жесткие волосы его небритой щеки касаются моих волос на затылке.

Пытаюсь очень медленно, почти незаметно, отодвинуться хоть на миллиметр, создать хоть крохотное пространство между нашими телами, но его рука тут же бессознательно сжимается сильнее, властно притягивая меня обратно.

Сердце снова ухает куда-то вниз, а потом бешено колотится о ребра.

Время тянется бесконечно. Луна давно скрылась за верхушками деревьев, и тьма кажется еще более плотной, давящей.

Костер почти догорел, лишь изредка вспыхивают и гаснут красные угольки, отбрасывая мимолетные, искаженные тени.

Где-то вдалеке снова воет волк — протяжно, тоскливо, и этот звук отзывается в моей душе ледяным эхом.

Мысли снова и снова возвращаются к Лие. Девочка там, в нескольких шагах от нас, брошенная на милость этих дикарей и своей болезни.

И я, Галина Васильевна Доронина, опытная медсестра, не могу ничего сделать. У меня нет лекарств, нет инструментов, нет даже чистой воды в достаточном количестве. Только мои руки и отчаяние. Это осознание бессилия — самое страшное. Оно хуже боли, хуже страха.

Я вспоминаю палаты больницы, стерильную чистоту, полки с медикаментами, послушные инструменты в моих руках. Там я была кем-то. Там я могла бороться за жизнь, и часто побеждала. Здесь… здесь я никто. Просто беловолосая женщина, трофей, игрушка в руках дикаря, от которой ждут чуда.

Сколько времени прошло? Час? Два? Кажется, вечность.

И Скал начинает шевелиться, сначала едва заметно — его дыхание меняется, становится чуть более прерывистым. Затем его рука на моей талии напрягается, пальцы непроизвольно сжимаются сильнее, почти до боли. Я замираю, превращаясь в ледяное изваяние, боясь даже дышать.

Он медленно поворачивает голову, и я чувствую, как его щека касается моих волос. Он все еще спит? Или это пробуждение?

Тихий, почти неразборчивый звук срывается с его губ — не то стон, не то слово на неизвестном языке.

И вот, когда небо на востоке начинает едва заметно светлеть, приобретая сначала пепельный, а затем бледно-сиреневый оттенок, когда первые, самые робкие птицы подают голос, Скал снова шевелится. На этот раз более определенно.

Он медленно, как пробуждающийся ото сна огромный зверь, втягивает носом воздух. Его рука на моей талии сдвигается чуть выше, почти к самой груди.

В слабом, предрассветном свете, проникающем сквозь редкие ветви их импровизированного укрытия, я наконец вижу его глаза.

Они темные, почти черные, как безлунная ночь, но в самой их глубине тлеют два хищных, внимательных уголька. В них нет сна, только холодная, сосредоточенная ясность.

Он смотрит на меня так, будто видит не просто женщину, а нечто, что ему предстоит изучить, понять… и подчинить.

Дрожь снова охватывает меня, когда его свободная рука медленно поднимается и касается моей щеки.

Его пальцы, грубые и мозолистые, неожиданно нежно скользят по коже, очерчивая скулу, спускаются к уголку моих губ.

Я задерживаю дыхание, чувствуя, как от этого простого прикосновения по телу бегут мурашки — не от холода, а от чего-то иного, пугающего и… запретного.

— Ты все еще боишься, — не спрашивает, а утверждает он, его голос — низкий рокот, вибрирующий в утренней тишине. Большой палец чуть надавливает на мои губы, заставляя их приоткрыться.

И прежде чем я успеваю что-либо подумать или сказать, он наклоняется и накрывает мой рот своим.

Поцелуй обрушивается на меня, как стихия — властный, требовательный, не оставляющий ни единого шанса на сопротивление.

Его губы, не мягкие, но и не грубые, а какие-то… уверенные, берут мои в плен с первобытной жадностью. Это не нежность, не ласка — это утверждение права, заявление о полном и безоговорочном обладании.

Я застываю, парализованная этим натиском.

Запах его кожи, смешанный с ароматами леса и озона, окутывает меня, проникая в