Медсестра. Мои мужчины – первобытность! - Наташа Фаолини

Глаза… я все еще не могу разобрать их цвет в полумраке, но чувствую их пронзительную силу.

Он не похож на дикарей этого мира. В нем есть что-то иное, древнее, пугающее и… притягательное своей непостижимостью.

— Ты ослушиваешься, — его голос, все так же спокоен, но теперь звучит прямо над моим ухом, вызывая новую волну мурашек. Стальные нотки в нем никуда не делись. — Пытаешься лишить меня того, что принадлежит мне по праву.

Принадлежит ему? Я? Мой гнев на мгновение вспыхивает, пересиливая страх.

— Я никому не принадлежу! — выдыхаю я, голос мой дрожит от слабости и ярости, но я чувствую, как он лишь крепче сжимает меня.

Легкая, почти неразличимая усмешка касается его губ.

— Это мы еще увидим. Твой дар исцеления… он будет служить мне. А ты… ты научишься послушанию.

Он делает едва заметный знак оставшимся двоим своим людям.

Один из них, все еще дрожа, подходит к Лие, которая слабо стонет на земле.

— А эту… — Хозяин бросает на Лию короткий, безразличный взгляд, не выпуская меня из рук. — Не надо. Я говорил вам, нужна только беловолосая.

— Да, Хозяин, — поспешно соглашается похититель, уже протягивая руки к девочке.

— Нет! — кричу я, пытаясь вырваться из его хватки, но его руки — стальные обручи. — Не смейте! Она ребенок! Она больна, ей нужна помощь!

Хозяин медленно поворачивает голову, его скрытые тенью глаза встречаются с моими. В них, на мгновение освещенных отблеском догорающего костра похитителей, блестит холодный интерес.

— Хорошо, — произносит он наконец, и я не верю своим ушам. — Оставьте девчонку. Если она выживет до нашего лагеря — возможно, я найду ей применение. Если нет — ее судьба меня не волнует. Но запомните, — его голос снова становится ледяным, обращаясь к похитителям, — если беловолосая пострадает еще хоть немного, вы оба останетесь без рук. А может даже без жизней.

Он разворачивается и, неся меня на руках, движется вглубь леса, не оглядываясь. Оставшиеся двое похитителей, один из которых торопливо и неловко поднимает Лию, семенят следом.

Я нахожусь в руках этого пугающего существа, боль в голове смешивается с отчаянием и страхом перед неизвестностью. Куда он меня несет?

Лес вокруг темен и враждебен, а фигура огромного дикаря, несущая меня, кажется воплощением самой этой первобытной, неумолимой тьмы.

И его рука, сжимающая кожу на моем бедре, горячая настолько, что я зажмуриваюсь, чтобы не дрожать от ощущения…

Глава 31

Лес смыкается за нами плотной, непроглядной стеной.

Я нахожусь в руках Хозяина, и каждый его шаг, размеренный и уверенный, уносит меня все дальше от всего, что было хоть сколько-нибудь знакомо или безопасно.

Его тело — несокрушимая скала, к которой я прижата.

Под темной, гладкой одеждой я чувствую перекатывающиеся мышцы, живую сталь его силы.

Запах, исходящий от него — озон, горькая кора, металл и что-то еще, неуловимо древнее, как запах холодного камня после тысячелетнего дождя, — заполняет мои легкие, вытесняя страх и заменяя его странным, тревожным оцепенением.

Боль в затылке превратилась в тупой, ноющий фон.

Горячая ладонь дикаря на моем бедре уже не обжигает так сильно, но ее давление постоянно напоминает о его власти, о том, что я — его пленница. Я стараюсь не двигаться, не дышать слишком громко, боясь привлечь его внимание больше, чем это уже случилось.

Позади слышится тяжелое дыхание и спотыкающиеся шаги оставшихся двух похитителей.

Один из них несет Лию.

Девочка не издает ни звука.

Жива ли она еще? Или ее слабый огонек жизни угас в этой безумной погоне и последующем ужасе?

Сердце сжимается от этой мысли, но я не смею спросить. Любой вопрос кажется сейчас неуместным, опасным.

Мы идем так, кажется, целую вечность.

Лес становится все гуще, тропа — если это вообще можно назвать тропой — все извилистее.

Мужчина, держащий меня на своих руках, движется с поразительной легкостью, будто знает здесь каждый камень, каждое дерево, будто он сам — часть этого первобытного, дикого мира.

Внезапно он останавливается.

Так резко, что я невольно вскидываю голову, инстинктивно цепляясь за его плечо.

Он стоит неподвижно, прислушиваясь к чему-то, что я не могу уловить.

Лес вокруг замер вместе с ним.

Даже другие дикари за его спиной застывают, боясь издать хоть звук.

Затем он медленно опускает меня на землю.

Ноги подкашиваются, я едва не падаю, но его рука все еще поддерживает меня за талию, не давая рухнуть. Он чуть поворачивает меня к себе, и я оказываюсь к нему лицом к лицу.

Его лицо не просто суровое, а словно высеченное из камня. Широкие, резко очерченные скулы, над которыми темнеют густые, прямые брови, сходящиеся у переносицы в едва заметной складке постоянной сосредоточенности.

Тяжелый, волевой подбородок, говорящий о несгибаемой упрямости и привычке повелевать.

Кожа, обветренная и чуть смуглая от солнца и ветров, кажется грубой, но не лишенной природной гладкости. Несколько тонких белесых шрамов — один у виска, другой пересекает бровь, исчезая под волосами, — не портят его, а лишь добавляют лицу хищной завершенности, словно отметины древних битв.

Губы у него четко очерченные, плотно сжатые, но в их изгибе нет жестокости — скорее, суровая решимость и привычка к молчанию, к тому, что слова его весомы.

А глаза… его глаза приковывают взгляд, заставляя забыть обо всем. Глубоко посаженные под нависающими бровями, они кажутся почти черными в полумраке леса, как два уголька, в самой глубине которых вспыхивают опасные, холодные искры — цвета грозового неба перед бурей или отблеска стали.

Взгляд тяжелый, пронзительный, он не просто смотрит — он взвешивает, оценивает, проникает под кожу, заставляя все внутри сжаться в тревожном предчувствии.

— Ты бояться меня, — его голос, низкий и ровный, почти без интонаций, звучит прямо над моей головой.

Это не вопрос, а утверждение.

Я не отвечаю, только смотрю на то место, где под капюшоном должны быть его глаза. Дыхание застревает в горле.

— И это правильно, — продолжает он все так же спокойно. — Страх — хорошо в этих землях, но он не должен мешать.

Он делает паузу, и в этой тишине я слышу только отчаянный стук собственного сердца, пока смотрю его, как мышь, должно быть, смотрит на смертоносную змею.

— Я — Скал.

Имя падает в тишину леса, тяжелое и монолитное, как обломок древней горы.

Скал.

Не просто камень — первозданная твердь, основа мира, несокрушимая и вечная.

В памяти Рарры это слово отзывается ощущением чего-то фундаментального, того, обо что разбиваются волны