Медсестра. Мои мужчины – первобытность! - Наташа Фаолини

Дрожь, которую я сдерживала все это время, наконец прорывается наружу. Меня начинает бить озноб, не от холода — от осознания. Этот человек, Скал, — воплощение непреклонной, древней мощи.

Он видит мою дрожь.

Чувствует ее, потому что его рука все еще лежит на моей талии, крепко, но не причиняя боли.

Кажется, это его даже забавляет. Легкая, почти призрачная усмешка снова касается его губ.

— Запомни это имя, — говорит он, и в его голосе впервые появляются нотки… металлического резонанса, как от удара по камню.

Он отпускает меня, и я остаюсь стоять на дрожащих ногах, чувствуя себя невероятно маленькой и уязвимой перед ним.

Скал делает знак своим людям.

— Привал. Здесь. Разведите огонь. Накормите ее, — он кивает в мою сторону. — И девчонку. Мне они нужны живыми.

С этими словами он отворачивается и отходит к большому дереву, словно сливаясь с его неподвижной мощью.

Оставшиеся двое похитителей, все еще полные страха перед ним, начинают суетливо выполнять приказ.

Один бросается собирать хворост, другой пытается привести в чувство Лию, которую он небрежно опустил на землю.

Я остаюсь стоять посреди небольшой поляны, наблюдая за всеми сразу.

Вскоре костер разгорается все ярче, отбрасывая пляшущие тени на стволы деревьев и на наши застывшие фигуры.

Один из дикарей протягивает мне кусок сильно прожаренного мяса и я жадно ем, чувствуя, как грубые кусочки дерут горло, но даже не ощущая, как мясо обжигает пальцы.

Когда скудный ужин окончен, и похитители располагаются на некотором отдалении, Скал вдруг поднимается от дерева и подходит ко мне. Его движения по-прежнему бесшумны, и я вздрагиваю, когда его тень накрывает меня.

— Ночь будет холодной, — его голос, низкий и ровный, не предвещает ничего хорошего. — Лес не прощает слабости. Ты будешь спать здесь. — Он указывает на место рядом с собой, у самого основания могучего дерева, где уже брошена его собственная шкура.

Мое сердце пропускает удар. Спать рядом с ним?

— Я… мне не холодно, — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он едва заметно усмехается, и эта усмешка в полумраке выглядит хищной.

— Здесь решать я. Ты можешь замерзнуть, а ты нужна мне… способной действовать. К тому же, — он делает паузу, и его взгляд становится еще более пронзительным, — утром ты покажешь мне свой дар.

Он кивает в сторону Лии, которая тихо стонет, ворочаясь на своей подстилке. Девочке явно хуже.

— Ты излечить ее. Если к восходу солнца она не будет здорова, или если твой «дар» окажется лишь выдумкой… мы оставим ее здесь.

Ультиматум звучит как приговор. Мороз пробегает по коже, сильнее любого ночного холода.

Я смотрю на него, пытаясь прочесть хоть что-то в его скрытом тенью лице, но вижу лишь несокрушимую волю и холодный расчет.

Он не шутит.

Глава 32

Выбора нет.

Я медленно, на ватных, негнущихся ногах, подхожу к месту, которое он указал — у основания могучего, древнего дерева, рядом с ним.

Шкура, на которой он собрался спать, уже небрежно расстелена там, и он садится, прислоняясь спиной к шершавому стволу.

Его силуэт в свете догорающего костра кажется высеченным из ночи, темным и неподвижным, как изваяние древнего, забытого божества.

Я опускаюсь на землю рядом, стараясь держаться на максимальном расстоянии, которое позволяет этот клочок пространства.

Чувствую каждой клеточкой тела его пугающую, давящую близость.

Холодная, влажная земля неприятно холодит сквозь тонкую шкуру моей одежды, пробирая до костей.

Я поворачиваюсь к Скалу спиной, инстинктивно сжимаясь в комок, подтягивая колени к груди.

Это жалкая попытка создать хоть какой-то барьер, отгородиться от него, от этого мира, от самой себя, оказавшейся здесь.

Дрожь начинает бить меня почти сразу, мелкая, нервная, неудержимая.

Ночь действительно холодная, пронизывающий ветер гуляет между деревьями, змеится по земле, забираясь под мою ветхую одежду, но не только холод виновник этого озноба.

Страх, липкий и всеобъемлющий, как болотная топь, сковывает тело, леденит кровь.

Он так близко. Этот дикарь. Его дыхание, ровное и глубокое, я слышу почти на своем затылке, оно кажется слишком громким в ночной тишине, и каждый его выдох отдается во мне волной первобытного ужаса.

Я боюсь его силы, его непредсказуемости, его абсолютной власти над моей жизнью и жизнью маленькой, беззащитной Лии.

На глаза непрошено наворачиваются слезы. Горячие, жгучие, они катятся по щекам, смешиваясь с грязью и потом, оставляя мокрые дорожки.

Я быстро, почти судорожно, смахиваю их тыльной стороной ладони, отворачивая лицо еще дальше, вглядываясь в темноту леса, надеясь, что он не заметит в полумраке эту минутную слабость.

Слезы не только отчаяния, но и острой, пронзительной тоски.

Я так давно не плакала по-настоящему, разучилась, запретила себе. Но сейчас, в этой первобытной тьме, прижатая к холодной земле, рядом с существом, которое кажется старше самого этого леса, вся моя выдержка, все мои внутренние запреты рушатся, как карточный домик.

Все-таки я скучаю.

До боли в груди, до спазма в горле, до невозможности дышать. Скучаю по своей прежней, такой понятной и предсказуемой жизни. По дому, где пахло пирогами и старыми книгами. По утреннему ворчанию Толика, пусть и не всегда справедливому, но такому привычному, неотъемлемому.

По голосам дочерей, по их заботе, иногда неуклюжей, но искренней.

По смеху внуков, беззаботному, чистому, как родниковая вода. По их теплым, доверчивым ладошкам в моей руке, по их объятиям, от которых на душе становилось так тепло и спокойно.

Дети… внуки… Они сейчас так далеко, в другом мире, в другой вселенной, отделенные от меня не просто расстоянием, а самой тканью времени.

Знают ли они, что со мной? Ищут ли? Наверное, давно похоронили, оплакали старуху. И эта мысль — еще один острый осколок в мое истерзанное сердце, хотя все так и должно было случиться. Когда-нибудь им все равно пришлось бы меня хоронить, с годами я ведь не молодела.

Мне страшно так страшно, как не было никогда за все мои годы.

Даже в самые тяжелые моменты моей прошлой жизни, когда болезни одолевали, когда Толик во всем признался, когда казалось, что все рушится, всегда была какая-то надежда, какая-то опора, привычный уклад.

Здесь нет ничего.

Только дикий, безжалостный лес, полный неведомых опасностей, дикие люди с их жестокими законами, и я — песчинка, затерянная в этом безжалостном, первобытном мире.

Ультиматум Скала давит на меня всей своей тяжестью: исцели Лию к утру, или ее бросят здесь. Как? Чем? Мои знания бессильны без инструментов, без лекарств, без элементарных условий. И