Мастер архивов. Том 2 - Тим Волков

— Вот. — Он отдал бумаги обратно. — А с ночлегом сейчас решим.

— У вас тут казённое жильё есть? — спросила Катя, оглядывая убогую обстановку администрации.

Староста хмыкнул, покачал головой.

— Казённое, говорите? Было. Давно. Изба для приезжих, при императоре Александре ещё построили. Только она лет десять как сгнила и завалилась. Никто к нам не ездит, денег на ремонт не выделяют. — Он развёл руками. — Так что сами понимаете.

— А где же нам ночевать? — Катя растерянно посмотрела на меня.

Староста поднялся, кряхтя, подошёл к окну.

— Есть у нас тут одна женщина, Рудольфовна. Бабка старая, одинокая, живёт на краю деревни. Дом у неё большой, комнаты пустуют. Она пускает иногда проезжих, за небольшую плату. Или за помощь по хозяйству. Я ей скажу, она вас примет.

Он взял со стола керосиновую лампу, зажёг.

— Пойдемте, провожу. А то стемнеет совсем, не найдёте.

— Кстати, насчет стемнеет… — переспросил я, вспоминая недавние белые ночи Питера. — Вроде же…

— Белые ночи? — угадал мои мысли старик. И хмыкнул. — Тут место странное. Говорил уже вам. И белых ночей не бывает. Темно — хоть глаз выколи. Отъедешь от деревеньки нашей пару километров — светло. А чем ближе — тем темнее. Вот такая аномалия.

Мы вышли на крыльцо. Лес за деревней чернел сплошной стеной. Где-то далеко ухнула сова.

— А машина? — спохватилась Катя. — У нас водитель там, в лесу застрял.

— Доедет, — махнул рукой староста. — Я тут еще буду, дождусь его. Если припоздниться — у себя в администрации размещу, на тахте.

Мы пошли по тёмной улице мимо спящих изб, мимо собак, которые даже не залаяли — только проводили нас настороженными взглядами.

Староста Петрович шагал впереди с керосиновой лампой, освещая дорогу. Жёлтый свет выхватывал из темноты покосившиеся заборы, заросшие палисадники, и вдруг — каменную ограду, за которой угадывались очертания церкви.

Я замедлил шаг. Церковь была старой, явно заброшенной. Крест на куполе покосился, окна забиты досками, в щелях — чернота, густая и непроглядная.

— Давно закрыта? — спросил я, кивая на ограду.

Петрович остановился, поднял лампу повыше, осветил крест.

— Да уж лет пятьдесят, поди. Священник последний помер, нового не прислали. Да и не ходят сюда. Место нехорошее.

— Нехорошее? — подала голос Катя, прижимаясь ближе.

— Ну да, — пожал плечами старик. — Усадьба еще эта, — староста махнул рукой куда-то в темноту. — Вон там, за леском. Барина того старого, про которого мы вам писали.

Я встрепенулся. Разговор про манускрипты сам шёл в руки.

— Расскажите, Владимир Петрович, — попросил я. — Что за барин? Где нашли книги?

Староста вздохнул, переложил лампу в другую руку и пошёл дальше. Мы заторопились следом.

— Давно это было, — начал он, глядя себе под ноги. — Лет восемьдесят, а может, и больше. Жил тут барин, Григорий Львович его звали. Богатый был, знатный. Усадьбу себе отгрохал — загляденье. Парк, пруды, оранжереи. В гости к нему из самого Петербурга приезжали. Конечно, не барин настоящий, не помещик — ушло уже то время. Но… это мы его так за глаза называли, повадки у него такие остались, барские.

— А чем прославился? — спросила Катя.

Староста хмыкнул.

— Душегубом прославился, милая. И колдуном.

— В каком смысле?

— В прямом, — Петрович остановился, повернулся к нам. — Слухи ходили, что барин наш тёмными делами промышляет. Люди у него пропадать стали. Наемные рабочие. Сначала по одному, потом по несколько. Искали — не находили.

— И что, никто не жаловался?

— Жаловались. — Староста усмехнулся. — Только барин-то не простой был. Связи имел. Говорю же, гости к нему высокие чины из самого Петербурга ездили.

Катя плотнее запахнула куртку — начинало сквозить.

— И что с ним стало?

— А чёрт его знает. — Петрович пожал плечами. — Пропал он. В одночасье. Дом стоял, а людей нет. Барин исчез, дворня исчезла, даже скотина. Пусто. И с той поры место это проклятым считается.

— А манускрипты? — напомнил я. — Где их нашли?

— А вот тут самое интересное, — староста понизил голос, хотя кругом ни души не было. — Недавно ураган прошёл, старый тополь возле усадьбы вывернуло с корнем. А под корнем — ход. В подземелье. Мужики наши полезли, а там — сундуки. С книгами. Древними, на непонятном языке. Мы трогать не стали, запечатали как было. Мало ли что. Вот и вам сообщили.

Мы прошли ещё немного. Впереди показался покосившийся дом с двумя освещёнными окнами. За ним угадывалась чёрная стена леса.

— Рудольфовна тут живёт, — кивнул староста. — Хорошая бабка, не бойтесь. Пустит, накормит. А завтра с утра и на усадьбу сходите.

Мы поднялись на скрипучее крыльцо. Староста постучал — три раза, коротко, будто по условному сигналу. За дверью долго было тихо, потом послышались шаркающие шаги.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть вошедших. В лицо пахнуло чем-то горьким, лекарственным.

— Кого там несёт? — голос был низким, хриплым.

— Свои, Рудольфовна, — отозвался староста. — Командированные из города. Переночевать надобно. Пустишь?

Дверь открылась шире. На пороге стояла женщина лет семидесяти, сухая, жилистая, с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок. Одета в тёмное платье и застиранный фартук. Глаза — светлые, почти бесцветные — смотрели на нас без всякого выражения. Не враждебно, но и не радушно.

— Городские, — произнесла она, оглядывая нас с ног до головы. Взгляд задержался на мне, на Катином лице, снова на мне. — Проходите.

Мы шагнули через порог.

Внутри было чисто. Большая печь занимала полкомнаты, вдоль стен — лавки, в углу стол, накрытый льняной скатертью. Вместо электричества — керосиновая лампа, хотя проводка вроде была. Пахло хлебом и той самой горечью — кажется, полынью.

— Комнаты в той стороне, — коротко сказала Рудольфовна, кивая на в темный коридор. — Две. Парень справа, девка слева. На ужин опоздали, поздно уже. Завтра поедите.

Она развернулась и ушла за печь, даже не спросив имён.

— Хлебосольно, — шепнула Катя. Я только плечами пожал.

Староста уже стоял в дверях.

— Ну, бывайте, — сказал он. — Завтра заходите в администрацию, покажу дорогу к усадьбе. Тут недалеко, через лес. — Он помялся, потом добавил тише: — Вы