Кровь не вода 4 - Василий Седой

моему приезду, похоже, готовились, потому что в довольно просторной комнате, куда привёл меня отец, уже был накрыт большой стол, за которым могли вольготно разместиться с десяток человек.

Я, глядя на это, подумал было, что перекусывать в нашей компании будут ещё какие-нибудь люди, но нет, все это великолепие было приготовлено для нас двоих, притом тянуться ни за каким блюдом не приходилось, достаточно было на него указать, и присутствующие тут служанки мгновенно все это подавали. Хочется сказать, и в рот положили, но нет, просто меняли тарелки с едой, и это было ну очень непривычно.

За столом о делах не говорили, действительно плотно перекусили, по большей части молча, а когда насытились, перебазировались в другую комнату, которую я для себя окрестил княжеским кабинетом. Наверное, это определение будет неправильным, скорее, комната выполняла функцию этакой переговорной, но это не суть важно, главное, что здесь можно было поговорить без лишних ушей.

В своём мире я много читал о том, что князья или там бояре совершенно не обращали внимания на слуг и разговаривали в их присутствии о чем угодно. Не знаю, насколько это соответствует действительности, но с отцом мы говорили реально наедине без свидетелей, и начался этот наш разговор с непонятного мне вопроса.

— Скажи, Семен, ты правда под Казанью прогнал отправленного к тебе государем врача?

Вопрос меня, конечно, удивил, но особо не насторожил, прогнал и прогнал, что в этом такого.

— Да, было такое, не понравилось мне, что он лез к моим ранам немытыми руками, вот и велел своим людям не подпускать его ко мне.

Отец, выслушав меня, сокрушенно покачал головой и произнес задумчиво:

— Плохо это, очень плохо.

— Да что плохого-то? Выжил же я без этого врача, а значит, правильно поступил.

Отец, как-то невесело посмотрел на меня и начал объяснять.

— Видишь ли, сын, государь, отправив к тебе своего личного врачевателя, оказал тебе тем самым честь великую. А ты тем, что прогнал этого врача, выказал неблагодарность и нанёс царю большую обиду.

Отец немного помолчал и добавил:

— Гневается теперь на тебя государь из-за твоего поступка.

«Охренеть не встать», — подумал я, а у отца спросил, не удержавшись от толики язвительности:

— Получается, лучше было умереть от ран, доверившись этому врачу? Как-то не особо радует такая оказанная мне честь, пусть она и великая.

Отец тут же зыркнул на меня строгим взглядом и произнес даже слегка со злостью:

— Думай, что говоришь, и у стен уши бывают. Не хотел ты, чтобы тебя этот немец лечил, так и лечился бы сам, но при этом гнать-то его зачем надо было? Теперь государю донесли, что ты, дескать, не доверяешь его человеку, а это для него обида великая, потому что тем самым ты показываешь, что не доверяешь ему.

Мне даже сплюнуть захотелось от такой фигни несусветной. Типа подыхай от грязных рук неуча, но не смей выказывать недоверие. Бред бредовый, по-другому не скажешь.

— Вроде не успел я нажить врагов среди московских бояр, прям даже интересно, кто это так постарался нагадить, доложив об этом государю? — на автомате спросил я, параллельно размышляя, чем мне все это может грозить.

— Сам этот врач и постарался на обратном пути. Подобрал момент, когда у государя было подходящее настроение, и пожаловался, он ведь в любое время имеет к нему доступ.

— Раз государь осерчал, хотелось бы знать: чего мне теперь следует ждать?

Отец в очередной раз тяжело вздохнул и начал обстоятельно отвечать.

— Ты под Казанью неслабо выручил государя и тем ему понравился, да так, что он без раздумий решил наградить тебя княжеским титулом и приблизить к себе. Тут он и мне хотел добро сделать и тебя достойно отблагодарить, вместе с тем желая получить ещё одного верного ему человека. Своим необдуманным поступком ты порушил все его планы. Сейчас, после случившегося, приблизить тебя — это потерять лицо, но и отказаться от своих слов о достойной награде нельзя, поэтому все сейчас неоднозначно.

Отец на миг задумался, а потом продолжил:

— Награду свою из рук государя ты получишь, тем более что все для этого уже подготовлено, и он сказал свое слово, но остаться в Москве среди приближенных к престолу сейчас не сможешь никак. Упустил ты сын шанс возвыситься, что очень плохо. Очень уж редко выпадает возможность в одночасье попасть в число избранных. Теперь только многолетней верной службой можно достичь чего-то достойного и вернуть себе расположение государя.

Отец говорил, а я про себя тихо радовался, рассуждая мысленно, что нафиг мне не сдалась эта Москва вместе с серпентарием государя. Для меня сейчас наоборот благом будет побыть как можно дальше от власть имущих. В идеале хорошо бы, чтобы обо мне вовсе забыли и не вспоминали как можно дольше.

Размышляя подобным образом, я сам не заметил, как невольно улыбнулся, и отец тут же это просек и, естественно, возмутился:

— Семен, чему ты улыбаешься? О серьёзном ведь говорим!

— Извини, отец, просто подумал, что правы те, кто говорит, будто все, что ни делается, то к лучшему. Как по мне, то очень хорошо все складывается, рано мне ещё находиться рядом с государем, не нужно мне это. Просто нет у меня достаточного веса, чтобы на равных быть с его окружением, сожрут меня там и не подавятся.

— Да что ты такое говоришь? — тут же возмутился уже не отец, а князь, и начал втирать свою точку зрения. — Быть рядом с государем и служить ему непосредственно — то честь великая! Государь ценит верных людей и никому не позволит, как ты выразился, сожрать своих ближников…

Отец завёл пропагандистскую шарманку, а я, глядя на него, на миг даже позавидовал царю, что у него есть такие сподвижники, и отметил для себя, что мне будет не лишним подумать, каким образом усилить и укрепить начавшуюся формироваться у меня команду. Как ни крути, а один в поле не воин, вот и нужно начинать даже не подбирать себе людей, а скорее воспитывать их так, как мне нужно, а не как тут принято. Потому что гораздо лучше будет, если человек станет работать не просто на благо покровителя, а во имя какой-то цели, путь к которой ему укажет как раз его сюзерен.

Поймав себя на мысли, что я задумался совсем уж о ненужных сейчас вещах, я попытался сосредоточиться на разговоре с отцом, который так и продолжал внушать мне, что, по его мнению, хорошо, а что плохо.

Он этим так увлекся, что не заметил моего скепсиса