Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

курсах реаниматологов. Но пока реаниматологию даже не выделили в отдельную науку, в самостоятельный раздел медицины, до этого ещё лет двадцать. Открытый массаж сердца — старая, почти забытая техника, которую в моём времени применяли только в кардиохирургии, и то крайне редко. Здесь, в сорок первом, об этом знали единицы. Но сейчас это был единственный шанс. Самый последний.

От стены раздался какой-то сперва шуршащий, а потом лязгнувший металлом о кафель, звук. Кажется, «водитель» упал. Ну, хоть не стрельнул.

— Что вы делаете? — выдохнул Соболев, подавшись вперёд. — Это же…

— Это просто массаж, — бросил я сквозь зубы, отсчитывая про себя ритм. — Мышечный массаж. Сердечных мышц. Сердце — это ведь мышца? А кровь должна циркулировать, иначе мозг умрёт. Оксан, считай: раз, два, три, четыре…

Левая рука в это время продолжала работу, вслепую. Наливаясь тяжестью с каждым сжатием, от локтя к плечу. Я сдавливал чужое мёртвое сердце одной левой, качая кровь по сосудам, и одновременно правой накладывал швы на одну из ветвей печёночной артерий. Пальцы двигались сами, будто отдельно от меня. Раз — сокращение. Два — расслабление. Игла ныряет в ткань. Раз — затягивается узел. Два — ещё один. И ещё

— Пульс! — вдруг крикнула Оксана, прижимая пальцы к сонной артерии раненого. — Пульс, Ваня! Слабый, но есть!

— Считай. Вслух считай!

Мониторы? Аудиосопровождение? Искусственный интеллект? Утритесь! Военфельдшер пятьдесят восьмой стрелковой дивизии, прошедшая Финскую. Обе руки легли на сонные штатскому, глаза прикрыты, она вся — один сплошной датчик, ловящий эхо ударов мёртвого сердца. Которому я не давал умереть.

— Раз… два… три… четыре…

Минута прошла, пошла вторая. Пот заливал глаза, Катя промокала мне лоб салфеткой, дрожавшей в зажиме. Гуревич встал рядом, жестом отобрав у меня два сосуда, перехватил иглодержатель, продолжая начатый мной шов. Я даже удивиться не успел. Просто подцепил, переставил неровно стоявший зажим и продолжил работать дальше, сжимая и разжимая пальцы левой, так надеясь на то, что этого скоро уже не понадобится. Не потому, что руку почти переставал чувствовать, а от того, что самостоятельное движение этого комка мышц в онемевших пальцах подтвердило бы то, что он ожил. Этот невнятный гражданский, которого примчала «Эмка» чекистов. Тот, кто искал встречи с Соколовым. Просто человек, которому я мог помочь.

— Самостоятельное сокращение, — произнёс я наконец, когда почувствовал, как сердечная мышца дёрнулась сама, без помощи вручную. Ещё раз. И ещё. — Продолжаю поддерживать.

Гуревич кивнул, не поднимая глаз. Его пальцы, немолодые, узловатые, двигались с той особой, экономной точностью, какая бывает только у очень опытных хирургов. Он не спрашивал, что я делаю и откуда это знаю. Он просто работал, как и любой у стола. И это было той самой высшей формой доверия, какую только может выказать один врач другому.

В операционную вбежал Городинский — видимо, кто-то из сестёр позвал. Он остановился на пороге, увидев дикую картину: я стоял, запустив левую руку в грудную клетку раненого, Оксана мерно, ритмично считала, Гуревич в это время обеими руками был в ране, но того, что они с Соболевым там делали, от двери видно не было.

— Прямой массаж? — только и спросил он.

— Он самый, — ответил Соболев с какой-то нервной деликатностью, не поднимая глаз. — Проверьте пульс на бедренной.

Борис Михайлович шагнул к столу, прижал пальцы к паху раненого, замер, а потом поднял глаза на меня. В них было выражение, которое я не сразу смог расшифровать. Что-то между страхом и почтительным изумлением, какое бывает у людей, увидевших что-то, во что они до этого не верили. Но я мог и ошибиться — сжимая кисть, слушая отсчёт Оксаны, следя за швом Гуревича, можно было и не угадать с оценкой.

— Есть пульс, — подтвердил он. — Ритмичный, наполнение хорошее. Иван Николаевич… вы понимаете?..

— Понимаю, — кивнул я, продолжая массировать сердце, которое уже билось самостоятельно, но ещё слишком слабо для того, чтобы я решился убрать руку. — Потом обсудим, коллеги.

Мы заканчивали операцию втроём. Гуревич — на сосудах, Городинский и я — на брюшной стенке, время от времени уточняя пульс у Оксаны. Сердце, постепенно набиравшее силу, билось всё ровнее, всё увереннее. Когда последний зажим был снят, а шов наложен, я осторожно, очень медленно, будто боясь спугнуть удачу, отошёл от стола, поднимая руки. Глядя на живого… живого человека. Пальцы были сведены судорогой. Оксана молча взяла мою ладонь в свои и начала массировать, разминая задеревеневшие мышцы. Было больно. Очень больно. Но эта боль означала только то, что я жив, и тот особый штатский на столе — тоже.

— Рискованно, — сказал Городинский, когда мы вышли в коридор. — Очень рискованно, Иван. Авантюрно, я бы сказал. А если сейчас ещё один состав придёт? Ты в левой руке хотя бы салфетку удержать сможешь?

Я разминал правой рукой пальцы левой, стоя рядом с ними, великими врачами прошлого.

— Смогу, Борис Михайлович, — ответил я. — Салфетку — смогу. Инструмент — вряд ли. Но до утра, думаю, отпустит.

— А потом? Когда силы тебя совсем покинут? — подключился Гуревич. — Ты же не железный, в конце концов! Ты живой человек, и у всякого живого человека есть предел!

— А потом лягу и помру с ним рядом! — не выдержав, огрызнулся я, и эхо моего голоса прокатилось по коридору, заставив оглянуться санитаров у дальнего окна. — Но до этого всех, кого смогу, я вытащу! Потому что если не я — то кто же? Мы врачи, Григорий Маркович, но нас — единицы! Единицы на всю эту больницу, на весь город, на весь этот проклятый фронт…

Я осёкся, едва не прикусив язык. Едва не сказав того, чего говорить точно не следовало. Харьков, окружение, оккупация — всё это было впереди, но один Иван Николин не имел возможности этого знать, а второй — права говорить об этом.

— Тише, тише, коллеги, — вмешался Цейтлин, до этого молча стоявший у стены и наблюдавший за нами. — Мы все знаем, как это бывает. И Иван тоже знает, хоть и во много раз меньше нас, в силу возраста. Но возраст — дело наживное. А вот как не растерять этот жар, этот запал, это страстное желание помочь больному — в этом всем нам не грех у него поучиться.

Он обернулся ко мне, и его глаза, увеличенные сильными линзами очков, смотрели