Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

тишины Харькова. Мы сидели в железном брюхе, на откидных лавках вдоль бортов, и каждый, наверное, думал о чём-то о своём, как в той песне. Я думал о том, что этот самолёт, судя по аккуратным заплаткам на фюзеляже, тоже побывал под обстрелом и тоже выжил. Как и все мы.

Оксана сидела напротив, привалившись спиной к вибрировавшей переборке, и держала за руку Катю. Белова, всегда такая собранная у стола, сейчас вцепилась в ладонь старшей подруги-товарища так, что побелели костяшки и ногти. Глаза её были крепко зажмурены, губы сжаты в белую полоску. Коля обнимал Лиду, прикрывая её от ледяного сквозняка, тянувшего откуда-то с хвоста. Маруся, самая молодая из нас, сидела, сжавшись в комочек, и смотрела в одну точку на противоположной стене.

— Первый раз лечу, — прошептала Катя, не открывая глаз. Я удивился тому, что разобрал слова, думал, при таком шуме надо на ухо орать, иначе ничего не услышишь.

— Я тоже, — неожиданно призналась Оксана. Громко, уверенно, как всегда. — На таком — первый. Но ты не боись, эти, говорят, надёжные. Вон, глянь, сколько дырок залатали, а ничего, летает. Вот я на санитарном У-2 летала как-то раз, вот где ужас, мать-то его. Трещит всё, всё болтается, фанера кругом, верёвки какие-то, бр-р-р. Тут лучше не в пример, я точно тебе говорю, Катюха!

Я перевёл взгляд на носилки, на которых лежал раненый. Старший из четырёх его охранников, высокий шатен в чине капитана, сидел рядом, держа автомат на коленях, и смотрел на меня с тем особым, настороженным вниманием, с каким обычно смотрят на других те, кто по долгу службы привык никому не доверять.

Товарищ «Иванов» дышал ровно, но слишком часто. Пульс тоже частил, но ритм держал, Оксана недавно проверяла. Швы, наложенные в Харькове, были сухими, чистыми, без признаков воспаления. Я, помню, ещё в больнице удивился тому, как быстро они подживали, организм у этого особого человека был, видимо, очень здоровый, и обмен веществ завидный. Или просто очень сильная воля к жизни. Такая, какой позавидовал бы любой.

— Как он, доктор? — тихо спросил старший охраны, наклонившись чуть ближе. Не убирая рук от автомата.

— Нормально. Пока нормально.

Я закрыл глаза, думая о том, каким же редким чудом, какой чередой чудес спасся этот смелый человек, доставивший какие-то важные, наверняка даже особо важные, сведения из потерянного Киева. Думал о его храбром сердце, которое держал в своей руке и которому не дал остановиться. Думал о том, сколько ещё таких же храбрых сердец бьётся сейчас там, внизу, под крылом самолёта, где тянулось не зелёное море тайги, а степи черноземья. И сколько из них биться перестанут. Тьфу ты, да что ж такое, гул этот низкий, что ли, на такие мысли наводит? Вот же он, живой и почти здоровый, лежит себе…

Открыв глаза, надеясь дать себе самому подтверждение того, что всё в порядке, я вдруг понял, что на этот раз самообман и самовнушение не сработали. Грудная клетка Иванова, та её половина, что была ближе ко мне, не поднималась. Правая часть двигалась часто, судорожно, а вот левая оставалась неподвижной. Так люди не дышат. Если только у них не открылось внутреннее кровотечение, и кровь не начала сдавливать лёгкое. И не начался гемоторакс, который в ближайшие минуты нагонит в грудной клетке давление, от которого сместится и снова остановится храброе сердце.

— Оксана, набор! — приказал я, падая на колени, к носилкам. Ударившись левым о какую-то железку, торчавшую прямо из пола.

Она не спросила, зачем, просто сдёрнула с лавки свой вещмешок, и оказалась рядом, напротив. Судя по привычному упоминанию ног и угла, вырвавшемуся с шипением — тоже приложилась обо что-то.

— Что случилось, товарищ военврач? — старший охраны вскочил, перехватив автомат.

— Внутреннее кровотечение. Давит на лёгкое. Буду оперировать. Вы двое — держите его, вы за плечи, вы за ноги. Оксана, трубки есть?

— Нету, Вань, — покачала она головой, точно зная наперечёт содержимое своей военно-медицинской косметички. — Кто ж знал-то…

— Ты, — я ткнул пальцем в замершего напротив парня с чёрным масляным пятном на щеке, авиатехника или кого-то вроде него, — найди трубку, резиновую, подлиннее и чем тоньше, тем лучше. Катя, неси воду и держи наготове.

Парень рванул куда-то в сторону кабины пилотов, едва не завалившись на Иванова. Который выглядел уже откровенно паршиво.

В прошлый раз я работал в его грудной клетке в операционной, при ярком свете, с ассистентами, с полным набором инструментов. Сейчас под рукой было только то, что было. Но и этого могло хватить. Должно было хватить.

— Нате, доктор!

Техник протянул чёрный шланг, вонявший так, что слезились глаза.

— Дело пахнет керосином, — пробормотала Оксана, подавая мне скальпель.

— Тут вообще всё очень сильно пахнет керосином, — сурово отозвался парень. — Это ж авиация, мать-то её…

— Вот золотые слова, браток! Как Боженька смолвил, — хмыкнула военфельдшер, указывая Марусе изменить чуть угол наклона иглы, которую та уже почти ввела в вену Иванова. То, что при такой кровопотере пора было начинать капать всё, что есть, и побыстрее, из наших знал каждый.

— Бога нет, — ещё строже, но с меньшей уверенностью буркнул техник. Не сводя глаз с моих рук, которые опять готовились резать по живому.

— И опять прав, браток! Зато вот доктор Николин у нас есть. И сейчас он отучит этого дяденьку помирать у него на глазах, — кивнула Катя, подставляя банку. — А то ишь, моду взял! Второй раз!

Я невольно хмыкнул. Юмор на войне — странная штука, в самые, казалось бы, неподходящие моменты прорывается, выручает, не даёт сойти с ума.

Разрез, а точнее прокол, сделал в стороне от старого шва, наложенного в покинутом нами Харькове. Ввёл дренажную трубку, ту самую, топливную, предварительно протёртую спиртом. Вонь, конечно, никуда не исчезла, но с этой иллюзией антисептической обработки мне было как-то привычнее. Хотя, конечно, вряд ли стафилококки и прочие столбнячные палочки выживали в керосине или бензине, или чем тут заправляли самолёты. Второй конец опустил ниже, сливая кровь из Иванова, как бензин с машины. Когда вслед за кровью, которой вылилось около полулитра, пошли со свистом лопаться кровавые пузыри — воздух, вытесняемый расправлявшимся лёгким — опустил шланг в банку.

— Остановка дыхания! — крикнула Оксана.

— Раздыши, — отозвался я, всовывая банку в руки Кати.

— Да как⁈ На нём же места живого