Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

как в старом учебнике, атласе первой помощи Яна Юнаса. Он смотрел на меня во все свои чистые и широко распахнутые глаза, голубые, водянистые, совершенно детские. Я разобрал только «данке, герр доктор». Стискивая зубы и не разрешая себе думать о том, сколько трупов оставил за собой этот летун. Да, он не сбрасывал бомбы — этим, вроде бы, управлял пилот, которого тоже выволокли наружу. Но легче от этого не становилось.

Когда мы принесли его на его же сложенном парашюте обратно, к нашей берёзовой рощице, девушки уже стояли на ногах, сбившись в кучку, и смотрели на нас. Вернее, не на нас, а на того, кого мы тащили.

— Живой, за ногу его… — сплюнула Оксана.

Немец, увидев женщин, задрожал ещё сильнее. Катя, Маруся, Оксана, Лида — все они смотрели на него так, что, казалось, воздух вокруг того и гляди вспыхнет. Их глаза жгли сильнее, чем те бомбы, которые только что летели на мирный город. Сильнее, чем пламя пожаров, пожиравшее авиазавод. Сильнее даже, чем та ненависть, которую я видел в глазах лейтенанта.

— Эх, жаль, Зинки нету, — сглотнув, хрипло проговорила Оксана, и её голос сорвался. — Она бы ему глаза выдрала. И сожрать бы заставила.

Машина пришла через час. Не та, на которой мы ехали с аэродрома, другая. Такая же запылённая полуторка, с шинами, покрытыми грязью и жирной сажей. Из кабины выскочили двое — старшина с перевязанной головой и совсем молодой красноармеец. Увидев пленного, он схватился за винтовку. Лейтенант перехватил его руку:

— Отставить. Он нужен живым. Понял?

— У него мамку бомбой убило, — хмуро сказал старшина. — Неделю назад ещё. На «восемнашке» работала, на авиазаводе. А этот, может, ту бомбу и сбросил.

— Может, этот, а может, и другой, — ответил я, не оборачиваясь. — Но если мы его сейчас пристрелим — он уже ничего не расскажет. А вот если довезём до особого отдела, расскажет, и многое. И «юнкерс» этот больше никого не убьёт. Мамку твою не вернуть, боец. Но чью-то ещё можно спасти.

Он замолчал, глядя на меня исподлобья. Потом отвернулся и молча полез в кабину. Старшина, помедлив, последовал за ним.

Нашу машину мы увидели метров через восемьсот или чуть больше. Вернее, то, что от неё осталось. Полуторка стояла на обочине, выгоревшая дотла, с развороченным кузовом. В кабине, намертво вцепившись в оплавленный руль, сидел водитель — тот самый седой усатый боец, что всего полчаса назад хмыкал, глядя на наших девчат. Теперь от него остался только обгорелый труп. Ни пышных усов, ни заломленной на затылок пилотки у него не было. Не было ни волос, ни глаз, ни лица. Мёртвый воин замер, выполняя последний приказ — вывести машину из-под бомбёжки. То, что нас в кузове не было, можно было считать очередным чудом, в которые я не верил. Но у меня был свой приказ, и я обязан был его выполнить.

Оксана ахнула, прижав ладонь к губам.

— Мать моя… А ведь могли бы все тут… Спас, Ваня. Всех спас, опять.

Я ничего не ответил. Пока наша полуторка, качаясь и переваливаясь, объезжала воронки, я смотрел на мёртвого водителя, на его чёрные, обгорелые руки, прикипевшие к тонкому ободу последней, мёртвой хваткой. И думал о том, что смерть опять прошла мимо. В который раз. И в который раз забрала кого-то другого.

Дальше мы ехали молча. Пленный валялся в ногах, прижатый между ящиков, под ненавидящими взглядами. Его не трогали.

Вокзал встретил нас суетой и неразберихой. После бомбёжки здесь всё ходило ходуном: санитары таскали носилки, пожарные заливали догоравшие постройки, где-то плакали женщины, кто-то матерился давно сорванным голосом. Два состава были уничтожены прямыми попаданиями — их каркасы, искореженные, чёрные, ещё дымились на путях. Санитарный эшелон уцелел случайно — его едва успели отогнать на запасной путь.

— Туда, — сказал лейтенант, указывая направление, и мы пошли вдоль путей, переступая через обломки и осколки, камни и землю, доски и щепки.

У входа на перрон висела большая карта города. Она обгорела с западной стороны, с той самой, откуда прилетели бомбардировщики, и на ней зияли кое-где рваные дыры от осколков, сквозь которые просвечивало серое, всё ещё дымное небо. Я остановился, глядя на эту карту. Воронеж меньше, чем через год, будет разорван войной надвое. В июле сорок второго немцы войдут в город, и начнутся долгие месяцы оккупации. А потом — бои, уличные бои, страшные, кровавые, которые унесут тысячи жизней. Я знал это, но говорить не имел права. Моя работа заключалась в другом, но всё, что было в моих силах, я должен был сделать. Ведь и тот разговор с Соколовым в Харькове мог спасти многих. Должен был спасти.

— Товарищ Николин, вам с бригадой — к эшелону, тут недалеко уже, может, сами? — лейтенант глядел то на меня, то на спешивших к нему, судя по форме, коллег. Ясно, что доставить пленного, карты и документы с бомбардировщика было важнее, чем проводить за ручку одних шестерых взрослых советских людей до других, таких же.

— Дойдём, конечно. Спасибо, что подвезли. Глядишь, свидимся ещё. Как зовут тебя, браток? — ответила вместо меня Оксана. Я бы так легко, по-свойски, не смог.

— Лёша я, Алексей. Лапшин моя фамилия, — неожиданно смутился он. А потом ещё сильнее, когда каждая из девчат поцеловала его в мигом заалевшую щёку.

— Бывай, Лёша, — пожали ему руки и мы с Колей. И некоторое время смотрели за тем, как он, вытянувшись, негромко докладывал что-то командиру постарше. Тот что-то переспросил. Лейтенант каким-то детским жестом всплеснул руками, хлопнул себя по лбу и кинулся обратно, на ходу раскрывая планшет.

— Пакет же для товарища военврача второго ранга! И для начальника эшелона! — протянул он конверты. И тут же, всучив их мне, убежал обратно, догоняя своих, что уносили голубоглазого немца в сторону двери со строгой табличкой.

Мы шли прямо по путям, перешагивая рельсы, ступая по шпалам, как в тех же самых военных хрониках. Узлы и баулы, военная форма, а вокруг — дым и гарь, боль и слёзы, развороченный металл, разрушенные дома и судьбы. Первый год войны…

— Надо было спросить, где искать этих двоих, — остановившись и оглядывая череду вагонов, сказала Оксана.

— Так в паровозе, поди, где ж ему ещё быть? — предположил Коля.

Он и Лида не отходили от меня ни на шаг.