Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

— спорить с беременной женщиной, которая к тому же ещё и медсестра при деле, было делом заведомо проигрышным. Сошлись на том, что сразу после отправки соберёмся в вагоне, где попросторнее, и обучим местных уже привычным нам правилам сортировки и протоколу «КУЛАК». Читать лекцию вызвалась Катя, но я в этом и не сомневался.

Состав тронулся, дав протяжный, хриплый гудок. Паровоз, старенький, но ещё крепкий, пыхтел и отдувался, набирая ход. У него не было ни плуга впереди, ни всего того, чем украсили-защитили наш колхозный броненосец «В потёмках» под Малыми Вербками, зато позади было девять вагонов с оборудованем, инвентарём и ранеными, которых ждал эвакогоспиталь Тамбова. За окнами потянулись перелески, поля, редкие деревеньки — всё то, что ещё вчера было мирным советскми пейзажем. А сегодня смотрелось напряжённо-тревожным, притихшим, будто застывшим в ожидании удара.

Мы шли на северо-восток. До финиша было, по прикидкам Панасенко, часов шесть ходу, и два из них ушло на инструктаж и лекцию. Удивило то, что даже старый фельдшер пришёл, умостился в углу, расположив половчее не гнувшуюся в колене ногу, на неё — блокнот, и стал записывать, тщательно слюнявя химический карандаш. Не стесняясь время от времени негромко спрашивать у соседей — то ли слышал плохо, то ли проверял, правильно ли те сами понимали. Смотрелось это всё так привычно и спокойно, что не верилось в то, что за стенами вагона — сорок первый год.

А потом резко поверилось.

Уже знакомый вой мы услышали, когда проезжали мимо разъезда с длинным, ни о чём не говорившим мне, названием. Лекция кончилась, но почти в каждом вагоне я видел людей, что заглядывали друг другу через плечо в конспекты, если не были заняты работой.

— Воздух! — заорали снаружи.

И почти сразу же — другие звуки, ещё более страшные. Тот самый, нараставший, переходивший в визг, свист, который означал одно: пикирующий бомбардировщик, набитый сотнями смертей, заходил на цель, чтобы высыпать их все до единой. На крыши вагонов, отмеченные красными крестами.

— Ложись! — крикнул я, бросаясь на пол и увлекая за собой Катю, которая как раз меняла повязку сидевшему с поднятым локтем бойцу.

Бомба ударила в хвост состава. Взрыв был такой силы, что и наш, пятый по счёту, вагон подпрыгнул и дёрнулся. Меня швырнуло на стену, в глазах потемнело, но я тут же вскочил и заорал, наплевав на боль:

— Всем из вагонов! Раненых выносим! Бегом!

Горящие обломки, крики, дым, гарь, запах палёного мяса… Мы вытаскивали раненых прямо на насыпь, на мятую, выжженную и кое-где ещё горевшую траву, под открытое небо.

— Оксан! Набор сюда! Катя, Маруся — перевязываем прямо на земле! Коля, твоим осмотреть каждый вагон, бегом! Всех плохих — сюда!

Вечерние сумерки прыгали и дрожали, озаряемые пожарищем, в которое превратились два последних вагона. В каждом из них были «тяжёлые». Теперь их не было — ни вагонов, ни людей, лишь два больших костра. При свете которых мы спасали тех, кому сегодня повезло больше. Сгорая, уходя на небо, покинутое «юнкерсами», мёртвые светили живым.

Руки каждого из команды делали своё дело, раскладывали инструменты, разматывали или сматывали бинты, рвали упаковки перевязочных пакетов. Мы развернули медпункт прямо в степи, среди горящих обломков и дымившихся воронок. Столиками были ящики из-под снарядов и медикаментов, столом — сорванная с полозьев дверь вагона. Сёстры, ещё недавно смеявшиеся над шутками Ивана Арнольдовича, работали молча, быстро, с той страшной немой сосредоточенностью людей, слишком привыкших к виду крови и смерти.

Первый раненый — молодой боец с осколком в животе. Я вскрыл полость прямо там, на накрытой клеёнкой двери одного вагона, при свете горящего другого. Эфира найти не успели, только местное обезболивание, но он терпел, стиснув зубы, и глухо стонал сквозь сжатые челюсти. Осколок прошёл рядом с селезёнкой, задел тонкий кишечник. Я промывал, разбирая петли, а вокруг грохали новые взрывы очередного звена бомбардировщиков. Кто-то из санитаров кричал, чтобы все ложились, но я не ложился. Будто чувствуя, что моё время ещё не пришло, а даже если и пришло, то за оставшиеся секунды я сделаю то, что должен.

Второй, третий, четвёртый — они шли потоком. Осколочные, ожоговые — всё смешалось. И я не заметил, как подошёл он. Просто в какой-то момент, подняв глаза от очередной раны, увидел перед собой страшную фигуру. Услышал, как вскрикнула Маруся. Старик — совсем седой, с обвисшими усами — стоял, покачиваясь, и смотрел на меня. Из левого глаза у него торчала щепка — длинная, с ладонь, острая, в два пальца толщиной. Она вошла в глазницу, заняв её почти полностью. Ещё две, немногим меньше, сидели в щеке и в шее. Лицо его было залито кровью, но он стоял на ногах и даже пытался что-то говорить.

— Дохтур, — прохрипел он, и я с трудом разобрал слова. — Ты прирежь меня, а? Сделай милость… Я устал… Устал умирать…

— Третья война кряду, — выдохнула жуткая тень, и из его рта потекла струйка крови. — Одна другой хуже… Устал… умирать…

Я посмотрел на свои руки. В обеих было по зажиму. Бросить оба сразу означало потерять пациента. Не бросить — потерять старика, который стоял передо мной и смотрел на меня своим единственным уцелевшим и пока ещё живым глазом с такой тоской, какой я не видел никогда.

— Коля! — рявкнул я. — Роняй его! Осторожно!

Чарный, возникший из дыма, как призрак, одним движением подсёк старику ноги и придержал рванувшееся к пеплу на месте сухой травы тело. Опустил на землю мягко, бережно, как ребёнка.

— Окс, обезболь!

— Есть, Вань! — она уже колола, нашарив вену под залитой кровью кожей. — Готово!

— Коля, держи ему голову. Крепко держи, но не дави. Сейчас я…

Я затянул туже жгут, примотал зажимы, кивнул Кате, и та сразу начала накладывать повязку. Старик лежал на спине, глядя в небо. Щепка в глазу подрагивала, вокруг неё уже начинал разливаться отёк.

— Окс, второй глаз ему залепи чем-нибудь.

— А зачем второй-то? — удивился Коля, державший голову старика.

— Потому что глаз, Коля, — две шутки, — буркнул я, осматривая рану. — В основном. Когда один шевелится, второй тоже. А у него во втором вон какое бревно. Раскачает его — сам себе весь чердак разворотит. Понял?

— Понял, — выдохнул Коля, сжав зубы. Прилагая усилия, чтобы не отвернуться.

Вокруг нас уже собрались те, кто мог стоять. Раненые,