Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

Благодарность в глазах медсестры и тяжёлый взгляд её мужа давили примерно одинаково. Но менять решение было, во-первых, поздно, во-вторых — глупо, а в-третьих, я не мог отделаться от мысли о том, что сделал всё правильно. Кто знает, может, они или их будущий ребёнок смогут сделать что-то важное, нужное, значимое? Для того, чтобы быстрее закончилась эта война, или не началась какая-нибудь другая?

— Товарищ военврач, — окликнул кто-то.

Я обернулся. Из вагона выходил, спускаясь по откидной лесенке, коренастый майор с красными от бессонницы глазами и «козьей ножкой» в левой руке. И что-то знакомое показалось мне в том, как он держал её. Нет, с суровой грацией Горбатюка тут не было ничего общего, но что-то…

— Майор Панасенко, Пётр Григорьевич. Начальник санитарного эшелона. Вы — Николин?

— Военврач третьего ранга Николин, прибыл под командование товарища Науменко.

— Товарища Науменко, — поморщился он, — час назад убило фашистской бомбой. Поэтому сам будешь заместо него. Справишься?

Он смотрел на меня устало, с тоской и подозрением, и все эти эмоции были вполне объяснимы. Но что-то во взгляде его было такое…

— А у вас, товарищ майор, — ответил я медленно, — в Малых Вербках родни нет ли?

Ахнула за спиной Оксана. Вытаращился на меня, едва не уронив «козью ножку», начэшелона.

— Откуда…

— От батьки поклон вам, Пётр Григорьевич. От Григория Ивановича, предколхоза, орденоносца. Жив отец, и Ксанка жива. Внука вот вам родила. Здоровенький, голосистый, как старшина. Иваном назвали.

Он замер, и глаза его, только что прищуренные с подозрением, наполнялись слезами. Я смотрел, как единственная слеза выкатывалась из левого, скользя по небритой щеке, теряясь в щетине. А потом он порывисто шагнул ко мне и обнял — крепко, по-мужицки, прижимая к широкой жёсткой груди так, что аж хрустнуло что-то в спине.

— Спасибо, — прошептал он хрипло. — Вот уж спасибо, доктор. Батя живой… и Ксанка… и внук… Мать моя, как дома побывал! Иван, говоришь? Это в честь кого ж?

— В честь доктора одного, — хмыкнула за моей спиной Оксана, и её голос будто дрожал от едва сдерживаемых слёз. — Который её прямо в хате сперва разрезал, а потом обратно зашил, и обоих их, и Ксанку, и Ванятку, с того света вытащил. Так что магарыч с тебя, товарищ майор, и за вести из дома, и за внука, и за дочку!

Панасенко хлопнул меня по плечу, отстранился и шумно высморкался в платок. А потом сказал, откашливаясь, прочищая горло почти через слово:

— Ладно, за магарычом дело не станет. Надо только сперва работу сробить. Ты, товарищ Николин, принимай командование санитарной группой эшелона. Приказ я тебе напишу. Бери своих людей, загружайтесь, осматривайтесь, входи в должность, короче говоря. Отправление через час!

И он, рывком обернувшись, пошагал в сторону головы состава. И походка его, так похожая на отцовскую, была твёрдой.

— Ладно, родные, — сказал я, и голос мой прозвучал неожиданно твёрдо. — Грузимся. Оксана, собери местных. Катя, Маруся — проверить перевязочные и операционные, мне нужно знать, что тут есть. Коля, старшего санитара приведи мне. Лида — отдыхать. Это приказ.

От автора:

«Отморозок» — жесткий, реалистичный цикл о выживании, и цене свободы. Для тех, кто любит сильную мужскую прозу без фальши и картонных побед. https://author.today/work/370258

Глава 13

Эшелон на восток

Народ собирался через силу, нехотя, как всегда бывает, когда присылают новых начальников. «Варяги», «новые мётлы», «засланцы» — никто и никогда не любил таких, не зная, чего от них ожидать. И то, что вокруг дымился после бомбёжки вокзал, на эту ситуацию не влияло.

Я стоял у пятого вагона, выделенного под что-то, очень условно похожее на оперблок, и смотрел на тех, с кем предстояло работать. Лица разные: молодые и старые, любопытные и откровенно враждебные. Последних, впрочем, было немного, всего двое или трое. Но именно от таких, как всегда, было больше всего шума. Или наоборот презрительной тишины, которая в нашем случае могла быть ещё хуже, потому что от неё до саботажа, прямого или косвенного, оставалось всего ничего.

Оксана вдруг замерла перед невысоким, сутуловатым фельдшером с короткими и редкими седыми волосами и тёмным морщинистым лицом. Он стоял, опираясь на костыль, из подмышки поблёскивала вытертая кожа, которой была обтянута его верхушка. Старик щурился против Солнца подслеповато, разглядывая новое начальство.

— Иван Арнольдыч? — ахнула товарищ военфельдшер, и голос её, обычно насмешливый и резкий, вдруг стал каким-то девчоночьим, высоким. — Ты живой, старый чёрт, твою за ногу⁈

— Оксаночка Павловна, — проговорил тот, и его лицо словно собрало и поменяло направления всех морщин сразу, расплываясь в улыбке. — А я ещё гляжу — ты или не ты? Вроде и присказки всё те же, что на Финской, а выправка уж другая, построже. Никак, до генерала дослужилась?

— Только до военфельдшера пока, — улыбнулась она, обнимая старика так осторожно, словно он был стеклянным. — Ты-то тут как? Я ж думала, тебя ещё в Финскую комиссовали!

— Комиссовали, — подтвердил старик, отмахнувшись. — Два раза. А я всё равно тут, куда ж я без вас, без ремесла? Кто вас уму-разуму учить будет?

Я подошёл ближе. Фельдшер, заметив меня, подобрался и попытался вытянуться по стойке «смирно», но получилось не очень — спина не распрямлялась, и костыль мешал.

— Военврач третьего ранга Николин, — представился я, протягивая руку. — Тёзками будем, Иван Арнольдович, я тоже Иван. А ума-разума, правду вы говорите, никогда много не бывает, особенно на войне. Гляжу, признали нашу Оксану Павловну?

— Рад знакомству, коллега, — кивнул он, пожимая мою ладонь своей сухой, но всё ещё крепкой рукой. — В тридцать девятом, зимой, за Ладогой с Оксаночкой познакомились. Она уж тогда такие матюки загибала, мама не горюй!

— Ива-а-ан Арнольдыч! — возмутилась вроде Оксана, но глаза её смеялись. — Ну хоть ты-то меня перед новым начальством не позорь! Я дама вполне приличного подбору, вон, даже юбку ношу теперь… иногда.

Старик фыркнул как-то совсем по-кошачьему и, обернувшись к остальным, громко, на весь перрон, объявил:

— Слыхали, товарищи? Оксаночка Пална нынче при юбке! Всё, войне конец, немцы драпают, расходимся все по домам!

Над строем полетел смех, сперва робкий, а потом и всё более уверенный. Этот дважды комиссованный фельдшер был здесь кем-то вроде живого талисмана и серого кардинала одновременно, его знали,