Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

военврача второго ранга Покровского Н. С. Про этот госпиталь и его работу в военное время я, кажется, что-то читал во время учёбы, но вот фамилия эта мне не говорила ровным счётом ничего. Оставалось только надеяться на то, что там не будет проблем ни с прохождением фильтрации, ни с работой. И что приступить к ней удастся быстрее, не тратя время на проверки и формальности, что никому не будет дела до того, почему диплом выдан только в этом году, и не в положенное время, а вот только что, в сентябре. И что дата начала обучения в нём вообще не была указана.

Катя закинула руку на Оксану, коснувшись её груди. Товарищ военфельдшер открыла глаза, но не пошевелилась. Нашла меня, подняла бровь. Я успокаивающе качнул головой, дескать, спи, всё в порядке. Поднялся и укрыл их шинелями, своей и Лидиной — они с Колей сидели в обнимку под одной на двоих.

— Товарищ Николин? — спросил негромко, подойдя ближе, командир с петлицами лейтенанта.

— Да, это я.

— Прошу за мной, машина у крыльца, — он указал рукой, приглашая следовать к выходу.

Я помог подняться девчатам, охавшим и потиравшим глаза, оправляя форму, взял Оксанин баул и пошёл за лейтенантом.

Солнце только-только показалось на востоке. Где-то там, севернее и восточнее, был Тамбов, конечная точка нашего маршрута. Прохладный воздух освежал, и то, что он не пах гарью, кровью, хлоркой или керосином, было особенно приятно. Вздохнув пару раз поглубже, я забрался в кузов полуторки, протягивая руку Лиде. Девушки-женщины взлетали над землёй с ойканьем и смехом, водитель, седой усатый боец в пилотке, хмыкал, стоя на подножке, глядя на то, как они оправляли юбки, усаживаясь на набросанные шинели и мешки. У борта за кабиной лежал скрученный матрас, молодая семья сразу заняла его. Настроение было бодрым и весёлым, даже я чувствовал себя отдохнувшим, хоть и не сомкнул глаз со вчерашнего дня. Видимо, так бодрило чувство того, что до фронта от нас было несколько сотен километров, и что на уши и на душу не давили звуки разрывов снарядов, близость врага.

Грузовичок фыркнул, вздрогнул и поехал.

— До вокзала минут сорок, — говорил встретивший нас, перекрикивая ветер и шум мотора. — Отправление эшелона в половине седьмого, время есть, с запасом!

— Хорошо, — кивнув, крикнул я. Придерживая за плечи Оксану и Катю, сидевших по обе стороны от меня, подскакивавших на каждой кочке.

— Там товарищ военврач второго ранга вас встретит, у меня пакет для него. Ну и в Тамбов, — продолжал он. Я только кивал. До той самой поры, пока не вскинулся, поднимая глаза. Потому что такой звук раньше уже слышал.

Шум двигателя и ветра сперва скрывал его, но с каждой секундой гул нарастал. И от него холодело в животе у каждого, кто узнавал, кто слышал хоть раз подобное. Тёмное небо на западе гудело близкой смертью, десятками и сотнями смертей. Как тогда, под Новомосковском, к которому мы так рвались, ещё не зная, что опоздали. Тогда, когда шевельнувшийся от страшного напряжение осколок забрал жизнь Армена Геворковича Атоянца. Да, память врача — странная штука. Ты не вспомнишь, хоть плачь, половины тех, кого спас. Но никогда не забудешь того, кого спасти не смог. И не было разницы в том, у операционного ли стола, в чистом поле или в перелеске, где остались навсегда Степан Маркович Горбатюк, Пётр Семёнович Загорский, Пал Палыч Сироткин, Света Горелик…

Но думал об этом я как-то странно, в фоновом режиме, вскочив, напугав девчат и, кажется, даже лейтенанта и замолотив ладонью по кабине:

— Стой, отец! Воздух! Все вон из машины, бегом к деревьям!

От автора:

Дикая ярость и топоры ушкуйников против воли и ума капитана ледокола. Он быстро покажет кто на реке настоящий хищник! https://author.today/reader/551371

Глава 12

Угроза свыше

Я орал, не слыша собственного голоса, который перекрывал нараставший гул, и колотил ладонью по крыше кабины. Водитель обернулся на мгновение, увидел моё лицо и ударил по тормозам. Полуторку повело, занесло, дёрнуло рывком, мы посыпались через борт, помогая друг другу. Оксана тянула Марусю, я спускал Лиду, Коля спрыгнул первым и принимал её, уже на лету крича что-то. Лейтенант, бледный, с вытаращенными глазами, махал рукой, указывая на редкую берёзовую рощицу метрах в ста от дороги. Машина понеслась дальше, подскакивая козлом на просёлке.

— Бегом, бегом, мать вашу! — товарищ военфельдшер материлась в голос, но её почти не было слышно. Но там и по лицу всё понятно было. По каждому из наших.

Гул нарастал, заполняя всё небо, весь воздух, тот самый чистый степной дух, который я вдыхал всей грудью только что. И будто сглазил. Такого мы ещё не слышали. Под Новомосковском, под Красноградом, над Шульговкой тоже выли пикирующие «юнкерсы», рвались фугаски, но такого там не было. Это был не просто гул моторов и сирен, а словно тяжкий стон всей атмосферы, раздираемой винтами десятков бомбардировщиков, что шли волна за волной. Мы бежали, спотыкаясь, падая, поднимаясь, а за нашими спинами, на западе, в сером рассветном небе уже проступали увеличивавшиеся на глазах чёрные точки.

— Авиазавод! — заорал лейтенант, на бегу показывая куда-то в сторону города. — Они опять на «восемнадцатый завод» идут!

Я оглянулся. Над Воронежем, над окраинами мирного города, уже поднимались первые столбы дыма, чёрные, густые, подсвеченные снизу багровым — от первых волн-звеньев. Гремели первые разрывы, казалось бы далёкие, но такой силы, что земля дрожала и тут. Не такие, к каким мы привыкли. Эти удары были глубже, тяжелее, пятисотки, а может, и тысячекилограммовые. Тонны взрывчатки, падавшие на спавший город. Взрывы которых не столько слышишь, сколько чувствуешь — животом, грудью, зубами, каждым волоском на коже. Я помнил этот звук по старым кинохроникам, но они были глухими, нереальными, мутными, а здесь эти звуки, это физически ощутимое давление накрывало, вминало в траву, заставляя сжиматься в комок.

— Ложись! — крикнул я, падая на землю и увлекая за собой Оксану и Катю. Маруся уже лежала, закрыв голову руками.

— С той стороны от неё ляг, собой прикрой! — Коля накрыл Лиду, прижимая её к корням старой берёзы.

Лейтенант упал рядом, и я увидел бессильную ярость в его глазах. Он видел, как враг уничтожал его родной город, но ничего не мог с этим сделать, ничем не мог помешать.

Одна из бомб