Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

письмеца мне не черканул. Или занят был, или не счёл нужным… или у меня из-за этого могли скоро начаться совершенно лишние проблемы. Привычка оценивать ситуацию здраво лишней не была и редко подводила.

Пока начальство изучало рекомендации, я оглядел кабинет. Обычная учительская: карта на стене, графики дежурств, атласы Воробьёва на полке, подшивки медицинских журналов за прошлый и позапрошлый годы. Документ под портретом Вождя оказался приказом начальника управления эвакопункта № 92 об организации приема раненых, лечебного процесса и соблюдении дисциплины в эвакогоспиталях Тамбовской области. Особенно умилила формулировка: «Требую выполнения указаний начальника Санитарного управления Красной Армии: не менее 80 % возвратить в строй здоровыми, свести до минимума нетрудоспособность, инвалидность и смертность». Только восклицательного знака не хватало, и зажатой в руке кепки. И броневика. Требовать тут все умели, куда лучше, чем в моём времени. Клеймили, развенчивали, призывали и требовали. А ещё уплотняли, разоблачали и выводили на чистую воду. Оставалось только надеяться, что меня сия чаша минует.

А ещё привлекла внимание коробка с ампулами на подоконнике. Обычная жестяная коробка, но надпись на ней была готическим шрифтом, на немецком, и я такую уже видел, в лесу, под Перегоновкой: «Morph…». Точно, трофейная. Такие же были и у Козырева, в землянках под Малыми Вербками. Но там — понятно: лагерь партизан, налёт на колонну с оборудованием для полкового госпиталя. А здесь? Где немцы — и где Тамбов? До фронта отсюда сотни километров, как эти ампулы здесь оказались? И упаковка вскрытая, не в сейфе, не рядом с тетрадью учёта сильнодействующих препаратов…

— Ладно, — сказал начальник госпиталя, откладывая письма. — Бумаги ваши я изучу отдельно, повнимательнее. Но, судя по уже увиденному, вы, Иван Николаевич, сможете серьёзно усилить личный состав. Травматология у нас… Скажем так — ей есть, куда усилиться. У меня три четверти штата — вчерашние студентки, в лучшем случае позавчерашние… Пока — располагайтесь, осмотритесь, Серафима Николаевна вам поможет. К восемнадцати часам жду с докладом о состоянии раненых, которых вы привезли. И… добро пожаловать в Тамбов, товарищ Николин!

— Служу Советскому Союзу, — ответил я, но без особого пафоса. Просто чтобы что-то сказать.

В это время распахнулась с треском дверь, и в кабинет вкатился отставной эшелонный санитар. Он же — отставной козы барабанщик.

— Николай Сергеевич, нужно усилить…

И тут он увидел меня. Мой взгляд, что перемещался на него от вскрытой упаковки на подоконнике. И побелел. Вот натурально стал белым настолько, что я прямо заволновался — не кровотечение ли? Но рябой не стал ожидаемо и предсказуемо падать в обморок. Он как-то затравленно, с болью, глянул на начальника госпиталя и выкатился за дверь. Успев перед этим мазнуть глазом по подоконнику. И это мне не понравилось совершенно.

— Странный какой-то сегодня товарищ Яковлев, — проговорил Покровский. Складывая мои бумаги с тщательностью и вниманием, для хирурга свойственными. Но как-то слишком медленно, будто обдумывая что-то очень важное.

— Вероятно, переживает временное отстранение, — подал я плечами, почти не надеясь а то, что жест выйдет лёгким и равнодушным.

— Что вы говорите! И кто же сместил его с должности? — начальник госпиталя изобразил искреннее удивление. Наверное, так же паршиво у меня только что вышло равнодушие.

— Я, — оставалось только руками развести.

— Круто вы с ним, Иван Николаевич! А он, поговаривают, с кем-то из воронежских партаппаратчиков в родстве состоит, — он уселся в кресло.

— Мы уезжали из города через час после массированной бомбардировки. Думаю, там всему аппарату было, чем заняться, кроме того, чтоб следить за всей роднёй. Говорили, пострадал завод, вокзал, жилые кварталы, — хмуро, но зато наконец совершенно честно ответил я. — И решение оказалось правильным. Когда накрыли и наш эшелон, уже на подходе к Тамбову, санитарная команда отработала идеально. Сержант Чарный, которого я назначил старшим, с ними почти весь путь делился опытом, пока средний медперсонал разучивал «КУЛАК». Кто ж знал, что так быстро пригодится…

— А что за «КУЛАК»? — заинтересованно уточнила Серафима Николаевна.

В тот момент, когда я открыл было рот, чтобы в очередной раз рассказать протокол из тактической медицины будущего, дверь снова треснула о стену, будто с пинка. На пороге показался сперва плотный мужчина в форме, а сразу за ним — ещё трое с винтовками.

— Товарищ Муртазин? Что случилось? — голос Покровского был собран и напряжён. Но он зачем-то пояснил мне:

— Это военком госпиталя и мой заместитель по политической работе.

Понятнее не стало, легче тоже.

И тут, будто венчая собой сцену полного и решительного тревожного непонимания, снова вкатился рябой Аполлинарий, аж подскакивая и визжа:

— Вот, вот он, товарищи! Задержите его немедленно! Я, это я его раскрыл! Это немецкий шпион! Он навёл авиацию противника на эшелон с ранеными!

Глава 15

До последней капли крови

Те, что с винтовками, входили быстро, занимая позиции, как учили — двое к окнам, один у двери. Товарищ Муртазин, набычившись, шагнул ко мне. И глаза у всех троих слишком уж походили на блики по граням штыков, такие же острые, холодные и равнодушные. Так же грозящие быстрой смертью, которая никогда и никому не кстати, и уж тем более мне и прямо сейчас.

Я стоял, не поднимая рук. Во-первых, команды не было, во-вторых, этот жест всё равно никого не остановил бы, а в-третьих, просто привычки не было поднимать не прошедшие обработку руки вне операционной.

Ахнула Ильина, отшагнув от стола. Нахмурился Покровский, и вертикальная складка между его бровей стала похожа на глубокий шрам, от шашки или ножа. Муртазин шагнул вперёд, ещё ближе. Лицо его, широкое, с крупными порами, неожиданно напомнило мне какую-то старую смету, виденную на столе заведующего хозяйством в клинике, где я работал. Или тогда уже были менеджеры по снабжению? Не суть. там было указано: кирпич строительный полнотелый — тысяча штук, и кирпич облицовочный красный семищелевой — две тысячи. Так вот лицо военкома госпиталя очень напоминало тот, что полнотелый. И просило, кажется, его же.

За спиной продолжавшего надрываться Аполлинария я увидел Колю. Он стоял в коридоре, и его правая рука медленно, очень медленно тянулась к кобуре револьвера, которой я на нём не помнил. Откуда у него револьвер? Хотя какая разницы? Важно было другое: если он выстрелит, пусть даже в воздух или и без того пострадавший школьный потолок — будет плохо. И нам — гораздо хуже,