Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

Он поднялся, поднял с тумбочки кружку и протянул мне. Я взял её обеими руками, чувствуя, как холодные пальцы чуть подрагивают, припал к ней и чуть не облился от неожиданности. Чай! Крепкий, сладкий, хоть и почти холодный. Но при этом самый настоящий чай! Не морковка тёртая-сушёная, не лесное разнотравье, заваренное в котелке на костре. Сладкий чай. Как мало, оказывается, нужно для счастья человеку…

— Нормально сходил, — ответил Коля, когда я оторвался от кружки. — Познакомились. Завтра товарищ майор сам обещал зайти, лично побеседовать. Они с товарищем Соколовым, оказывается, старые знакомые. И пакет тот, что вы… ты у начальника эшелона оставил, который для военврача был, тоже пригодился. Оказалось, и пакет уже у них, и покойного Науменко майор лично знал… В целом, нормально. Служить можно.

Он говорил привычно, спокойно, и я вдруг заметил, что хмурится он меньше обычного. Наверное, знакомство на самом деле прошло удачно.

— Лида как? — спросил я, возвращая кружку.

— Хорошо. — Он помолчал, и на его лице промелькнуло то самое выражение, которое бывает у мужчин, впервые готовящихся стать отцами, где переплетаются гордость с растерянностью и тревога с воодушевлением. — А… сколько ещё до…

— Месяца два или три, — ответил я, вспоминая тот разговор с Оксаной. — Ей волноваться надо меньше, а питаться за двоих. С этим тут как?

— С этим тоже нормально, даже хорошо, — кивнул он. — Как Зинаида Ивановна говорила: от пуза, может, и не нажраться, но и с голодухи не помереть.

При упоминании о Плетнёвой Коля помрачнел. Зина осталась в Харькове, вместе с Галей и Ганной, вместе с десятками людей, которые были родными для него и стали родными для меня за то время, что наш отряд провёл по эту сторону Днепра. И от мысли о том, что там с ними сейчас, в городе, который со дня на день мог оказаться в кольце фашистов, становилось тошно.

Мы помолчали. Кто-то прошёл по коридору, судя по звукам — санитарка с вёдрами. Где-то далеко, в другом крыле, протяжно выл раненый. Так хрипло, монотонно, бессмысленно и безнадёжно воют люди, которым уже не помогает обезбол.

— Ты как вообще? — спросил вдруг Коля. — Я про кровь. Много отдал?

— Граммов триста, — ответил я. — Может, чуть больше. Ерунда, через неделю восстановится.

— Откуда знаешь?

— Кто на что учился, — пожал я плечами, неловко обходя неудобный вопрос.

Дверь приоткрылась, и в комнатушку заглянули разом две головы: одна в белой косынке, другая в шапочке, из-под которой выбивались тёмные, чуть тронутые сединой пряди. Смирнова, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь и упёрла руки в бока, став неразличимо похожей на Зину Плетнёву, о которой вспоминали только что. Ростом пониже, в плечах и прочем поуже, но в целом — очень похоже вышло.

— О, очкнулся? — спросила она, и в её голосе удивительным образом звучали издёвка и тревога одновременно. — Как самочувствие, больной?

— Жить буду, — успокоил я, улыбнувшись. — Как тот, с кровотечением?

— Тоже будет, — ответила за неё Ильина. — А вам, Иван Николаевич, от всего персонала госпиталя и меня — огромная благодарность за наглядную демонстрацию смысла фразы «Aliis inserviendo consumor», высеченной на надгробии великого Николая Васильевича Склифосовского.

«Светя другим — сгораю сам». Ну да, вполне наглядно, получается, вышло, почти по-книжно-киношному.

— Не планировал как-то, Серафима Николаевна, — сказал я вслух. — Само так получилось. И ко мне можно без отчества.

— Лучший экспромт всегда тщательно подготовлен, — улыбнулась она, и её строгое, почти суровое лицо вдруг стало как-то неуловимо добрее. — Тогда и я — Серафима. И можно тоже без отчества.

— Ты этому только попадись на язык, Фима Николавна, — с точно такой же улыбкой влезла Оксана. — Знаешь, как он меня взял моду звать? Окс! Прям на три буквы, я извиняюсь!

Ильина хмыкнула, и я вдруг подумал, что эти две женщины, одна, прошедшая Финскую и Уманский котёл, и другая, сутками стоявшая у операционного стола в тыловом госпитале, похожи гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. В них было что-то одинаково профессиональное, жёсткое, резкое, и в то же время неуловимо, но истинно женское, материнское. Хотя одна часто употребляла тяжёлые официальные фразы, а вторая не стеснялась обложить кого-нибудь по матери, и тоже не легче.

Они вышли, держа друг друга под локотки и пересмеиваясь, как старые подруги. А я остался лежать, думая о том, что всё-таки очень удачно вышло с тем, чтобы добраться сюда, в Тамбов, в этот госпиталь. К этим людям. Но долго думать не пришлось, как и разлёживаться.

До мыслей об увиденном в кабинете Покровского я добрался только к позднему вечеру. День выдался насыщенный: восемь операций, и даже спонтанная лекция по переливанию крови, которую я прочитал прямо в коридоре, пока мы с Ильиной ждали, когда подготовят очередного раненого. Девчонки-студентки слушали, раскрыв рты, и даже Серафима не перебивала, хотя я несколько раз ловил на себе её внимательный, оценивающий взгляд. Но о том, откуда такие познания, она не спрашивала. Хотя, я ничего особо нового и экстраординарного не говорил, а набор для определения группы крови с сыворотками мне с собой по убедительной просьбе выдал Цейтлин в Харькове. Он тогда ещё удивился, что я знаю о трансфузиологии, переливании крови, и знаком с трудами Владимира Николаевича Шамова, которого сам знал лично. Я же на тот момент уже почти не удивлялся тому, что люди, о которых я читал и писал рефераты, по учебникам и методичкам которых сдавал экзамены, здесь были живыми и здоровыми, а не медными, бронзовыми или гипсовыми, как на барельефах в институте, в профиль.

А ещё вспомнил мемуары Владимира Васильевича Кованова, по чьему учебнику оперативной хирургии и топографической анатомии готовился когда-то. Он писал о работе с кровью на фронте, и не только с человеческой, но и бычьей. Её, конечно, не переливали бойцам, но его гемокостол точно работал! Бычья кровь, соль, специи, спирт — таким своеобразным ликёром угощали тяжелораненых. И результаты для этого времени были вполне прорывными. Владимира Васильевича даже к государственной награде представили, только когда и к какой именно — я не запомнил. Но это и не имело значения. Накладывая очередной шов, подумал: а ведь и сам Кованов сейчас где-то на фронте, оперирует, может, уже экспериментирует с кровью.