Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

грозить? Тут, в госпитале, наверняка каждый первый, начиная с Покровского и Ильиной — бдительный и сознательный. Ну, станет на одного больше. В конце концов, это всё для фронта, всё для Победы, а в том, что выявлять и клеймить всех подозрительных я не стану, сомневаться было глупо. У меня на это просто времени нет. Додумать мысль до конца почти удалось, но сон помешал. Остановился я на том, что хороший врач гораздо нужнее и полезнее органам, чем они мне.

Майор Митряшов прибыл на следующий день, ближе к полудню.

Я как раз осматривал комбрига, Виталия Андреевича. Сильный мужик, крепкий и явно в драке злой и быстрый, как броня и наши танки, из той песни, которую он часто напевал. Хороший знак — те, кто собираются помирать в ближайшее время, песен не поют. Хорошим было многое: состояние шва, пульс, цвет слизистых, общее состояние. На себя самого, вчерашнего, танкист похож не был, и это радовало.

— Говорят, всю кровь, до самой последней капли мне отдал, Иван Николаич, — с прищуром, где как-то невероятно сочетались почтение с сомнением, пробасил он, пока я смотрел шов. Голос у него для невысокого роста был удивительным, глубоким и низким.

— Это кто ж такое сморозил? — улыбнулся я, не отвлекаясь от работы. Но его быстрый взгляд на ту рыжую, с косичками, Любу, заметить успел. И тяжкий вздох Светы-отличницы услышал.

— Люба, сколько крови в организме человека? — спросил я покрасневшую, вспыхнувшую аж, санитарочку. Сестринские курсы она как раз оканчивала.

— От трёх до шести литров, — еле слышно отозвалась она.

— В общем верно, но разброс большой. У женщин — от трёх до пяти, у мужиков от четырёх до шести, но это тоже очень в среднем. Проще считать по весу: примерный объём крови у женщины — шестьдесят миллилитров на кило живого веса, у мужчин — семьдесят. Тоже, конечно, примерно выходит, но чуток поближе к правде. Теперь давай смотреть.

Я говорил спокойно и не по-учительски, потому что она и так, кажется, была близка к тому, чтоб расплакаться. И комбриг сопел, явно переживая за то, что «сдал» её.

— Мы с товарищем Вороновым разной комплекции, он плотнее, я повыше. Но весим, предположим, примерно поровну, восемьдесят пять кило. Сколько в нас крови?

Она закусила губу, окинув палату в поисках тетрадки и карандаша, а потом зажмурилась и выдала:

— Пять литров девятьсот пятьдесят миллилитров на брата или одиннадцать девятьсот на двоих!

— Ого! Ловко, — с одобрением проворчал Виталий Андреевич. Который явно посчитал в уме ещё быстрее.

— Молодец, всё так. Теперь скажи мне, какая кровопотеря считается критической? — я продолжал говорить ровно и мирно, как друг, или, как тут называли, старший товарищ.

— Так… Снижение давления, повышение частоты сердечных сокращений, — ответственно, будто конспект проговаривая, начала она. — Малая восполняется сама, при средней, до полутора литров, тахикардия и падение давления. При тяжёлой — шок, угнетение сознания. При критической требуется экстренное восполнение объёма, она наступает при потере больше сорока процентов!

— Отлично! — я показал большой палец. — Значит, если бы я отдал товарищу Воронову всю, до последней капли, было бы что?

— Летальный исход, — повесила конопатый нос Люба.

— И опять правильно. Умница, всё знаешь на «пятёрку»! Объём перелитой крови немного превысил тот, что рекомендовал товарищ Семашко в «Инструкции НарКомЗдрава по применению лечебного метода переливания крови», там, кажется, было не больше одного процента от массы тела, — память Вани Николина не подвела, Света важно закивала головой, подтверждая. — Но у нас и случай был не рядовой. А бригадно-командирский.

Воронов рассмеялся, будто давая команду девчатам — захихикали и они. В это время за раскрытыми дверями палаты одна за другой пронеслись две белых фигуры. Но, судя по тому, что криков не было — поводом для беготни служило не то, что кто-то снова решил умереть, и не то, что к крыльцу должны были вот-вот привезти на телегах и машинах много работы.

— У нас так бойцы суетиться начинают, когда начальство в расположении,— от внимательного танкиста это тоже не укрылось. И я был с ним согласен, так не только бойцы суетиться начинали, когда в клинику или располагу приходили важные дяденьки под большими звёздами или с большими деньгами. Все сразу подбираются, начинают говорить тише, двигаться быстрее, и даже раненые, кажется, стонут не так громко.

По коридору в сопровождении Муртазина прошагал невысокий, но очень прямой, будто радикулитом хворавший, человек в форме майора госбезопасности. В палату они не заглянули, следуя прямо по направлению к учительской, то есть кабинету начальника госпиталя. Лицо военкома снова напомнило о шамотном кирпиче с его желтизной, которая, как я уже знал, заменяла владельцу бледность. Узкое и какое-то острое, от взгляда до черт, лицо майора чем-то напомнило скальпель. А ещё пришла внезапно на ум фраза Гиппократа: «Чего не лечат лекарства, излечивает железо; чего не врачует железо, исцеляет огонь, а чего не исцеляет огонь, то следует считать неизлечимым». Горячее сердце, холодная голова, чистые руки.

По мою душу.

Глава 17

Каменный гость

Но ни додумать эту мысль, ни освежить в памяти вчерашние придумки-наработки я не успел. Снаружи, из коридора, донёсся крик.

— Ваня!

Кричала Оксана. И такого её голоса я не слышал ни ни под бомбами, ни у операционного стола. Даже про то, как провожали в Харькове Алёнку, она говорила другим, мёртвым, бесцветным. Этот же был ярко-красным, алым, как знамя, как сигнальный флажок. Значит, случилось что-то такое, чего испугалась даже она.

Я сорвался с места, едва не уронив рыжую Любу, девочку с косичками и носом в конопушках. Она отшатнулась с пути и непременно упала бы, если бы не койка соседа Воронова — молодого молчаливого лейтенанта с ногой на вытяжении. Тот успел подхватить санитарочку рукой, прижал к себе плотно. Ладони обалдевшего парня легли на упавшее прямо в руки конопатое счастье со знанием дела, «по фигуре». «Знать, на поправку пошёл» — мелькнула в моей голове неожиданная мысль.

Оксана летела навстречу. Её халат и фартук на нём были заляпаны свежей кровью, а лицо наоборот было белым, как тот халат в ту пору, когда только был сшит. И по белым щекам полосами-трещинами, как на старом фото, змеились прилипшие к поту тёмно-русые волосы.

— Ваня! Там у Фимки грудник на столе! Осколок в сумке!

Слова