Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

— Вот! — выпалила она, протягивая мне ещё бумаги, будто мне мало их было. — Списки доноров! Всех обошла, никто не отказался. Даже лежачие просили вписать! Говорят — «для доктора Николина — хоть кровь, хоть мясо сдадим».

Я взял списки, пробежал глазами. Фамилии, звания, должности, даты рождения, группы крови — теперь уже почти напротив каждого желающего. Молодцы, хорошо поработали девчонки, и сама Света молодец. Я уже хотел было похвалить её, но вдруг вспомнил утреннюю сцену во дворе. Двух водителей, обсуждавших, так скажем, тяжёлое прошлое, настоящее и будущее отечественного автопрома и одной конкретно взатой его единицы, полуторки. Того усатого, постарше, в засаленной пилотке, и второго, помоложе, бритого. С характерным оттенком кожи, а главное — склеры, белков глаз.

— А водители наши в списке есть? — спросил я.

— Конечно! — кивнула Света, и в её голосе звучала обоснованная гордость. — Все как один готовы. Товарищи Петров и Салин, вот они, внизу.

Она скользнула пальцем по столбцу с фамилиями, дойдя до нужных. Алфавитного перечня не было, наверное, вписывали людей по той же логике, по какой метало коридорами госпиталя щуплую, но инициативную и ответственную военфельдшера.

Я нашёл фамилии.

— Усатый — это Петров? — уточнил я.

— Да. А Салин — тот, что помоложе.

Тот самый, с желтоватыми склерами, с нездоровым, мягко говоря, цветом лица, который я заметил днём. Тогда мне было не до него, разговор с товарищем майором как-то не располагал к постановке диагнозов и прочей терапии. А сейчас, в тишине ординаторской, память вытянула из запасников картинку, как по учебнику: жёлтые белки глаз, жёлтоватая кожа, лёгкая заторможенность движений.

— Салина крикни, — велел я Коле, который как раз показался в приоткрытой двери. Ясное дело — совершенно случайно.

Он кивнул и пропал, и с улицы скоро раздалось:

— Серёга! Серёга, Салин! К Николину, бегом!

Желтушный появился быстро, очень, и было видно, что бег и даже ходьба в хорошем темпе давались ему с трудом — одышка, пульс явно выше нормы. Он встал у двери, вытянувшись, но непроизвольно держа локоть ближе к боку. Печень, видимо, давала о себе знать.

— Товарищ Салин, — начал я, и он выпрямился ещё сильнее. — Благодарю за проявленную сознательность и готовность к сдаче крови для нужд фронта.

— Служу Советскому Союзу! — всё ещё немного одышливо, но гордо ответил он.

— Но к сожалению принять вашу кровь госпиталь не может.

Света замерла, будто я при ней отнял клюку у нищего или, что куда страшнее, боевой орден у красноармейца. Брови взлетели вверх. Водитель хлопал ртом, и на побелевшем лице и оттенок кожи, и глаза смотрелись так, что никаких сомнений не вызывали.

— Почему⁈ — выпалила она. — Он же здоровый! Он сам сказал! У него справка есть!

— Потому что у товарища Салина — болезнь Боткина, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Печень у него не в порядке. Ты сама посмотри на него внимательно: кожа, белки глаз. Замечала?

Она задумалась. Потом медленно, нехотя кивнула.

— Замечала… но думала, что это загар. Он же много за рулём, у автомобиля, всегда под Солнцем…

— У водителей, Света, загар другой, на левой руке от плеча, если они в майках. Потому что локоть из кабины высовывают, форсят. А это не загар, это билирубин, желчный пигмент, который здоровая печень выводит, а больная — нет. И если мы перельём его кровь раненому, мы сами заразим его желтухой. Или болезнью Боткина, это одно и то же.

Она молчала, старательно обдумывая услышанное. Я прямо чувствовал, как в её голове борются два желания: помочь раненому и не навредить. И второе, кажется, побеждало. Думал и сам Салин, не успевший оскорбиться недоверием начальства.

— А что, правда можно заразиться через переливание крови? — спросил он тихо. — Я думал, кровь — она… ну, чистая. Если человек здоров.

— Если здоров — заразиться нельзя, потому что нечем. А если болен, то можно, Сергей, ещё как можно. Поэтому же мы проводим дезинфекцию, поэтому автоклавируем или кипятим инструменты, отправляем бельё на дезстанцию — для уничтожения болезнетворных микробов, бактерий и вирусов. И поэтому не будем переливать никому заражённую ими кровь. Наша задача — вернуть раненого в строй живым и здоровым. Без лишних болезней. Понимаете?

— Понимаю, — ответила Света, а Салин только кивнул. Военфельдшер вдруг вскинулась: — А остальные? Это же надо всех тогда проверить? У меня глаз намётанный, я всех знаю! Если у кого желтуха была — я вспомню!

— Вот и отлично, проверь обязательно. И если про кого что узнаешь или вспомнишь — смело вычёркивай, я подпишу. Медицинские карты у личного состава госпиталя есть?

— Есть, конечно.

— Посмотри там пометки о туберкулёзе и сифилисе. Они же как-то особо отмечаются?

— Да, — удивлённо кивнула она. — Красным карандашом, в уголке там…

— Вот и проверь. Если у кого-то есть такие отметки — тоже вычёркивай. Лучше перестраховаться сейчас, чем потом лечить раненого от того, что мы ему сами подарили. Особенно если сифилис. Так себе подарок, как считаешь?

На шутку, даже подкреплённую для наглядности улыбкой, Света не среагировала, зато понимающе хмыкнул водитель.

— А откуда вы…

— В журнале писали, давно, до войны ещё, — отмахнулся я с показной лёгкостью, как от чего-то совершенно незначительного. А сам мысленно дал себе подзатыльник: опять забыл, что здесь не знают о многих, если не всех, гемотрансфузионных инфекциях, о том, что передаётся с кровью. Что до открытия гепатитов B и C, и остальных, ещё десятилетия. Что в этом святом времени, как ни странно так говорить о сороковых годах, СПИДа нет, ВИЧ не открыт, как нет и всяких жутких тропических вирусов, не говоря уж о памятной «короне», которая так перепугала мой мир. Но мне-то это известно, и я обязан использовать эти знания.

— Поняла! — Света вытянулась, как на параде, и я вдруг подумал, что эта тощая, въедливая девчонка, которая ещё вчера бесстрашно спорила со мной, сегодня стала моим союзником. И это было хорошо и вовремя. — Сделаю, Иван Николаевич!

Она вылетела из ординаторской с той же скоростью, с какой влетела, водитель вышел немногим медленнее. А я вернулся к проклятым бумагам.

Потом в