Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

— Ладно, — сказал я, закинув голову и пробуя размять шею. Ярик и его мама стояли перед глазами, как… ну да, как на Красной Площади. — Надо подсобрать факты. Тихо, очень тихо. Фамилии, даты отбытия в тыловые госпитали, в какие именно — в один или в разные. Но так, чтоб ни единую падлу не всполошить до срока. Понимаешь?

— А то. Подождём, пока вся колонна на мост выйдет. И тогда — ка-а-а-ак!.. —оскалился он.

— Это да. Но потом. Не сразу. И я ещё раз повторю: не лезь лишку на глаза. Дело расстрельное явно, там даже рядом мелькать — примета плохая, —я отхлебнул чаю из той же кружки, через зубы, отсеивая чаинки.

— Это ты верно говоришь, — согласился он. — Только есть ещё кое-что. Ты про аптеку спрашивал.

И я втянул чаю снова. Уже с чаинками.

— Завскладом тут Гущин, Василий Палыч. Мужик за полста, сутулый, с руками, как клещи. И наколки у него на обеих. Человек лагеря прошёл, причём не один, не два. Как попал на материально-ответственную должность, да ещё связанную с этими вашими сильнодействующими — ума не приложу. Но факт: сидит, заведует, ключи у него, печать, все дела,

— И что? — спросил я, пережёвывая горькие чаинки.

— Я когда начал его аккуратно спрашивать, мол, что-то обезбола-то в обрез, куда расход — он сперва отшучивался. А потом, когда я ещё пару раз зашёл — проявился. Явно так, не сотрёшь.

— Угрожал?

— «Ходи бойся, боец, оглядывайся. И за семьёй следи». Прямым текстом. Я ему: «Ты что, падла, моей семье угрожаешь?» А он оскалился, а зубы-то врезные, стальные, и говорит: «Я не угрожаю, я предупреждаю. А ты, санитар, не лезь в чужие дела, целее будешь. И жена твоя, и дитё ваше, которое она носит».

Коля молчал, а я видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край стола. Чарный казался спокойным, как прежде, но сейчас у него получалось хуже. И я его понимал.

— Ну и кубло ты разворотил, Вань, — вздохнул он наконец.

— Пока нет, — ответил я. — Но разворочу, будь спокоен. Вместе разворотим. И кубло, и фасады некоторым.

Он поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на удивление. Кажется, он не ожидал, что я, всегда такой сдержанный, вдруг заговорю так.

— Ты это… поосторожнее, Вань, — сказал он. — Там, за забором госпиталя, такие люди могут найтись, похоже… Они Лиду тронуть могут. А нас тут с тобой двое всего.

— Митряшову верить можно, — перебил неожиданно он. — Но по-своему. Он прикроет, пока нужны будем. У него своя служба, но вот только мы — не в ней.

— Правильно говоришь, —я прищурился. Не зря же мы договорились о разделении, так скажем, интересов.— Верить будем. Но надеяться — только на себя. Ты — на меня, я — на тебя, у нас тут других нету. Главное — Лида и ребёнок. Поэтому ты теперь спишь здесь в коридоре, у сестринской. Я договорюсь с Покровским, поставлю тебя в ночное дежурство, придумаю чего-нибудь. Если что — рядом лягу. Но оружие чтобы при тебе было.

— А то, — коротко ответил он, и я понял, что револьвер, который мелькнул у него в кобуре во время утреннего происшествия, никуда не делся.

Мы молчали, глядя друг на друга. О чём думал сержант разведки — я не знал. Но то, что сомнений и опаски в глазах его не было, уже радовало. Кто на что учился, конечно. Где-то в дальней палате застонал раненый, но тут же затих.

— Ладно, Коля, иди спать, — сказал я. — Завтра тяжёлый день. Очередной. Работы много, и ещё с этим дерьмом разбираться…

Он кивнул и вышел. Я остался один.

Вот как не вовремя-то всё… В редкие тихие минуты по дороге сюда, этот этап виделся мне как-то иначе, гораздо спокойнее. Но кто ж знал, как всё обернётся?

Я достал из тумбочки чистый лист бумаги, поставил удобнее чернильницу, взял перо. Оно скрипнуло, оставляя на шершавой бумаге первые буквы. Ворьё — ворьём, но то, что я должен был сделать, могло и должно было спасти тысячи, если не десятки тысяч живых людей. И это нужно было сделать, тем более, если появлялись шансы умереть не от фашистской пули или бомбы, а на ноже какой-нибудь твари.

Меня отличало от сотен и тысяч медиков Советского Союза сейчас только знание. Погибнуть за Родину мы были готовы совершенно одинаково, но только я один знал то, о чём ещё никто и не догадывался. Я помнил, что в сорок втором Зинаида Виссарионовна Ермольева в ходе своих опытов с плесенью добьётся успехов. Знал, что первый советский пенициллин — крустозин — будет получен ею ценой невероятных усилий, в холоде и голоде, и что даже он спасёт тысячи жизней, не говоря о прочих. Знал, что вся Советская промышленность сможет наладить массовый выпуск антибиотиков только к сорок четвёртому году, а до того врачи будут вынуждены пользоваться сульфаниламидами. И ещё я знал то, чего пока не знала она сама: технические детали, которые в моём времени были одним из вопросов на экзамене для любого студента: штаммы Penicillium chrysogenum, методы глубинного культивирования, предшественники для биосинтеза, способы очистки. Это должно было сократить путь от лабораторного образца до промышленного производства не на годы, а на месяцы, если не недели. Вот только по технической стороне, по оборудованию и доступным сейчас технологиям уверенности у меня не было — не мой профиль. Но зато вспомнилась фраза из детства: «не умеешь — научим, не хочешь — заставим!». Это должно было сработать и сейчас.

Я писал быстро, почти не задумываясь над формулировками и оборотами. Помня о том, что знающие математику, физику и химию могли бы понять друг друга, даже если с детства говорили на разных языках, даже разных эпох. Надеясь на то, что за эти годы, прошедшие со дня Великой Победы, школьная и университетская программы если и поменялись, но не настолько сильно, чтобы написанное мною превратилось в недоступное пониманию. Я просто излагал факты — сухо, чётко, как пишут историю болезни.

Я писал о том, что плесневые грибы рода Penicillium выделяют вещество, способное убивать бактерии, и что наиболее активные штаммы следует