Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

искать не на гниющих фруктах, а на подвальной плесени и культивировать в кукурузном экстракте. Писал о необходимости аэрации при глубинном культивировании, о том, что для очистки можно использовать метод экстракции органическими растворителями с последующей кристаллизацией. О том, что крустозин — это только начало, и что грамицидин, выделенный из почвенных бактерий, станет ещё более мощным оружием против гнойной инфекции. О том, что Родине и фронту нужны не единичные лабораторные образцы, а промышленные партии, потому что каждый день промедления стоит точно известного командованию числа людских жизней. Или не точно известного.

Когда дописал последнюю строчку, по коридору уже шуршали шаги. Окон в моём гробу-келье не было, но часы говорили, что выспаться уже не удастся. Я сложил листок треугольником полевой почты, на котором вывел адрес ВИЭМ, Всесоюзного института экспериментальной медицины им. А. М. Горького, который помнил только потому, что и о нём писал реферат на первом курсе. Треугольник ушёл в карман халата. Проходя мимо, брошу в общий ящик для писем — вместе с десятками таких же, которые уходили из госпиталя каждый день. Эшелоны каждый день, кто-то пишет письма в дороге, кто-то диктует сёстрам, лёжа здесь, выплывая из горячечного бреда на считанные минуты. Многие из тех, кто писал эти письма, уже никогда не прочтут ответов. Если мне повезёт, моё дойдёт до адресата. Если не повезёт — я попробую ещё раз.

В коридоре было тихо. Я выглянул из ординаторской, и увидел Колю. Чарный лежал прямо на полу, у двери сестринской, на шинели, положив под голову вещмешок, и правая рука его была за пазухой расстёгнутой гимнастёрки. Затворив обратно дверь, я сел на жёсткую койку, глядя в темноту кельи — керосинку затушил, как только дописал письмо. Что же это такое? Боец, разведчик, вынужден волком лежать у логова, охраняя беременную жену от какой-то неизвестной швали? Что же тут творится такое, в этом госпитале? Во что мы влипли? Когда удастся получить ответы на эти вопросы?

Удалось быстрее, чем я мог рассчитывать.

Сдавленный вскрик раздался в коридоре, а следом тут же полетели чаячьи женские крики. Я сорвался с места, едва не опрокинув стул, и вылетел за дверь.

В коридоре, у входа в сестринскую, катались по полу две фигуры. Третья, женская, вжалась в стену — Лида, бледная, с расширенными от ужаса глазами, прижимала ладони к животу.

— Тихо, свои, — крикнул я, подбегая. — Лида, назад, живо! Коля, кто это?

Вопрос был вряд ли так важен, как и ответ на него. И, выждав момент, я от души всадил сапогом между лопаток той фигуре, на которой не было знакомой гимнастёрки. И таким образом разлепил их, одну от другой.

Одна выпрямилась и встала, поставив ногу на плечо второй, которая только скулила, но не жалобно, а скорее злобно. В рукаве Чарного, слева подмышкой, болталось что-то непонятное. Я вытащил, не подумав о том, что мои отпечатки пальцев могли быть там лишними, и присмотрелся. Заточка, не нож. Самоделка, но какая-то даже изящная той скромной, но смертоносной красотой, за которую мужчины так любят оружие.

— А чёрт его знает, — пропыхтел он, сунув пальцы в прореху на гимнастёрке. Вынул их сухими и чистыми, чем порадовал невозможно. — Через заднюю дверь зашёл, паскуда. Я услышал — скрипнуло. Думал, санитарка. А он — на меня, с заточкой. Ну, я его…того

Я наклонился над лежавшим. Скулившему и рычавшему туловищу в грязной телаге было, наверное, за тридцать, если не за сорок. На ногах — стоптанные старые сапоги. Лицо бледное, узкое, с сине-чёрными кругами под глазами. Но насторожили не они, а неестественно узкие зрачки, которые с трудом, но удалось разглядеть в полумраке госпитально-школьного коридора. И когда в торце его открылась дверь, впустив кого-то, затопавшего с криками в нашу сторону, зрачки на свет не среагировали. Выломанный Колей локоть торчал так, что сразу подумалось о гипсе, о большом количестве гипсовых бинтов и долгой иммобилизации конечности. Но боли этот, в телогрейке, кажется, не чувствовал — скалил редкие жёлто-коричневые зубы и что-то бормотал.

Я взял его за подбородок, повернул лицо к свету. Зрачки — точки. Реакция на свет отсутствует. Кожа сухая, шелушащаяся. На сгибе локтя здоровой руки — следы-дорожки, и свежие и старые, воспалённые, с корочками и жёлтыми гнойными ободками. Наглядный горячий привет из наркологии.

— Морфинист, — определил я очевидное, удивившись тому, как легко нашлось в памяти это забытое слово, последний раз читанное, кажется, у Булгакова. — Карманы ему глянь, Коль, пока тут не весь госпиталь собрался.

— Вань… — он протянул мне коробочку, жестяной пенальчик, похожий на готовальню. Я глянул — и тут же закрыл, убирая в карман. Эту маркировку на ампулах я уже видел.

В коридоре собирались люди: санитарки, сёстры, успокаивавшие Лиду, раненые, разбуженные шумом. Кто-то ахал, кто-то матерился знакомым голосом прошедшей Финскую войну женщины-медика, требуя особистов и милицию.

Я велел принести бинты и шину. Руки делали привычную работу, а голова просчитывала варианты. Этот кривозубый в телогрейке — явно не идейный диверсант. Скорее всего, «расходник», «торпеда», пешка-шестёрка, которую послали запугать или убрать слишком любопытного санитара или его молодую жену. И послал его, скорее всего, тот, у кого был доступ к обезболивающим. Судя по отчётам, что принесла вчера Маруся, в подвалах школы этого добра должно было быть навалом, и каждый состав из Средней Азии или Москвы привозил новые партии, которые фиксировались управлением девяносто второго эвакопункта, курировавшего, как в моём времени говорили, работу всех госпиталей Тамбова и области. Вот только по словам Коли и случайно услышанному обрывку телефонного разговора Покровского, запаса обезбола и наркоза у четырёхсотого госпиталя почти не было.

— Ноги вяжи ему, — распорядился я. — И бегом на телефон, Семён Трофимычу звонить. Пора сигнализировать.

— Да не то слово, мать-то его, — выдохнула почти в ухо неожиданно оказавшаяся рядом Оксана. Дышавшая так, будто крутила и потом гипсовала урку она лично. Предварительно сперва сбегав на угол позвонить в госбезапасность.

— Ровнее дышим, военфельдшер, — строго сказал я. — Носом, на четыре счёта вдох, на восемь — выдох. И-и-и, раз!

Движение того самого четвёртого номера под застиранной, но выглаженной гимнастёркой, дало понять, что команду товарищ Смирнова выполнила ответственно. Но наблюдать за этой картиной сейчас не было времени.

— Вот, другой разговор, — с усилием поднимая взгляд, сообщил я. — Ну что, Коля, похоже, зашевелилось кубло?

— Какое? — спросила Оксана. Но без