Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

эмоции и добрый весёлый смех, а не такие, пусть даже и высокохудожественные, может быть, номера. А потом быстро шагнул и поймал падавшего со стула раненого командира. Синие губы, бледное лицо, в лучшем случае обморок. Но помог поданный кем-то нашатырь, растирание ушей, расстегнутый ворот. И пульс инфаркта не обещал. Ослабленный ранением и кровопотерей красноармеец, глядевший, наверное, не раз в глаза врагу и собственной смерти, не выдержал испытания чувствами.

— Сашка, — шептал он. — Шурка, сынок… Под Смоленском деревня наша… Собачонка у него приблудная, Шнурком звать, всегда хвостом за ним…

Он увидел сына, который бродит по чужим дворам, прося грошик на пропитание. «И мой Шнурок со мною…». Вот тебе и сила искусства.

Когда отзвучали жидковатые аплодисменты и артисты начали собираться, я проводил глазами Чарного, который только что не на руках выносил жену, Катю, шедшую в обнимку с перебинтованным, Оксану, которая полоснула по желчной тётке, что дирижировала до последней ноты, таким взглядом, что лучше б уж ударила. Встал и пошёл к руководительнице этой самодеятельности. Та стояла у импровизированной сцены, складывая ноты в потёртую папку, и лицо её выражало крайнюю степень удовлетворения. Ещё бы — концерт прошёл успешно, раненые плакали, значит, были тронуты до глубины души, прониклись творчеством.

— Здравствуйте, товарищ, — начал я нейтрально. — Меня зовут Иван, я новый врач в госпитале.

— Здравствуйте! — вскинулась она с надеждой и каким-то опасным энтузиазмом. — Вы, наверное, хотели записаться в хор самодеятельности⁈ У нас как раз не хватает теноров! И баритонов тоже! И вообще всех голосов, если честно! Но мы работаем, мы репетируем, мы…

— Нет, я не по этому вопросу. Видите ли, партия поставила перед нами задачу: способствовать скорейшему выздоровлению раненых бойцов и командиров. — мне нужно было вернуть её от высокого, от музыки, в реальность. С помощью партии тут это выходило гораздо лучше. — И последние исследования столичных учёных говорят о том, что когда раненый слушает тоскливые песни детскими голосами, у него может упасть давление и даже развиться грудная жаба.

Говорить ерунду уверенно не так сложно, как кажется, этому можно научиться. Я же научился?

— Что вы говорите⁈ — эмоциональная вскинула руки и едва не впилась себе ногтями в худые дряблые щёки. — Грудная жаба? От… от музыки⁈

— Истинную правду говорю, — подтвердил я с протокольно-печальным лицом. — Поэтому, товарищ, я убедительно прошу вас выбирать репертуар со всей коммунистической ответственностью! У наших бойцов и командиров дома остались жёны, дети. У кого-то дом сейчас за линией фронта. Ведь песни беспризорных детей Германии — не лучшее из того, что вы можете им предложить, не так ли?

Она замерла на мгновение, а потом её глаза на белом лице расширились так, что я уж думал, сейчас и эта в обморок свалится.

— Разумеется! Я уже завтра… нет, послезавтра принесу списки! Ноты! Стихи! Мы тоже будем способствовать!.. — её пора было останавливать, пока не начала задыхаться от избытка энтузиазма. И страха, кажется — о том, что Бетховен написал музыку к песне про беспризорных детей, она явно знала, а о том, что это были дети Германии, видимо, как-то не подумала.

— Спешки нет. Но за чуткое понимание момента я вас искренне благодарю, товарищ! — я обеими руками потряс её вялую куриную лапку и спешно развернулся. Она что-то нервно говорила за спиной, выводя своих подопечных на улицу.

Вечером в мою не то кладовку, не то лаборантскую, я так и не выяснил, вошёл Коля и сел на кушетку напротив, прищурившись на меня, глядя на то, как я заполнял какой-то бессчётный формуляр, сидя на своей койке с ногами.

— Не томи, — не выдержал я, подняв глаза, уставшие от писанины при тусклом свете керосинки едва ли не сильнее, чем за весь день.

— Может, сразу в органы? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— Я, Коль, хирург. Я всегда так делаю, — ответил я, откладывая ручку. — И до этого, случалось, когда в секцию бокса ходил. Но ты давай хоть в двух словах, чтоб нам дров не наломать.

— Ну, тогда слушай. А я ведь думал, что нету таких, кто готов в тыл бежать от врага. А, выходит, есть, Вань. И много. И тут враги, за спиной прямо…

* * *

Уважаемые читатели!

Если выдастся свободная минутка — черканите, пожалуйста, пару слов о книге «Товарищ военврач»:

что понравилось, что запомнилось?

Под первой книгой, вот тут: https://author.today/work/597528

Каждому — огромное спасибо и всех благ!

От автора:

В прошлой жизни — археолог. Теперь — лавочник, которого постоянно бьёт молния. Зато я могу восстановить любую сломанную вещь и увидеть момент её повреждения

https://author.today/reader/613130

Глава 19

Кубло

Коля говорил ровно, как докладывал обстановку по разведанной местности — без эмоций, только факты, уже разложенные по местам, как инструменты на операционном столике. Я слушал разведчика, казака-санитара, как его тогда окрестил Мирон, не перебивая. И чувствовал, как нарастало напряжение, такое же, какое бывает, когда вскрываешь брюшную полость и видишь, к примеру, не локальное воспаление аппендикса, а разлитой перитонит.

— Значит, так, — начал он, растянув ворот гимнастёрки. — Военком наш, товарищ Муртазин, некто Бойко, хирург из второго отделения, и ещё какой-то… доктор, меняют категории раненым. Приходит боец с ранением, которое по всем статьям — в тыл, на долечивание. Ему пишут «годен к строевой» и ближайшим эшелоном отправляют обратно на фронт. А бывает и наоборот: здорового лба со сквозным, который через неделю уже бегать мог бы, да и сейчас мог бы, если б не филонил, комиссуют подчистую или переводят в нестроевиков.

По нему было видно, что если первая схема, с отправкой на фронт недолеченных, его злила, но была понятной и объяснимой, то вторая вызывала ярость и ненависть. И они читались, как будто были не написаны крупными буквами на его лице, а вырезаны. Осколком снаряда или скальпелем. Хотя, пожалуй, всё же осколком — грубо получалось, резко. Скальпелем чище, это я знал совершенно точно.

— Больных — на фронт? — уточнил я на всякий случай, больше для того, чтобы переключить его с мыслей о тех, кто бежал от войны, бросая за спиной боевых товарищей.

— Ага, — подтвердил Коля. — Причём, Вань, контуженных шлют. Тех, кто в любой момент может отключиться, упасть, в