Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

— Если будут — тыне держи в себе. Про историю с фальшивым Данайтисом я тоже знаю. Глаз у тебя зоркий, это хорошо. Но вот привычка себе опасные трудности создавать — это плохо. Твоё, Ваня, дело — лечить и возвращать в строй красноармейцев и командиров Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Не отнимай хлеб у других, которым партия и Родина свои задачи ставит. Понимаешь?

Дурак бы понял. Слепой увидел, глухой услышал. Мне повезло — со зрением проблем не было, слух после контузии восстановился, а в целом разговор выходил именно таким, как я и планировал. Хоть и было остро ясно теперь, почему при помощи отдельно взятых товарищей домны давали больше стали и виноград родился сочнее. Вот только про спокойный детский сон у Вани Ниолина было своё мнение. Но для него тут было не место и не время.

— Понял, товарищ майор. Спасибо за доверие, Семён Трофимович. Буду заниматься медициной и отвечать на свой участок.

— Тебе спасибо, Ваня. — Он поднялся, оправив китель. — Про Воронова слышал. Мы с Виталькой давно знакомы. Всё думал, успею проведать, а то одно, то другое… Пойду к нему. Давай, товарищ военврач, работай. Хорошо у тебя получается, тьфу-тьфу-тьфу. И на-ка вот…

Он протянул мне листок, сложенный уголком полевой почты, а следом — небольшой пакет, толстый, почти в два пальца толщиной, размером со сложенный вчетверо альбомный лист. А потом пожал мне руку и направился к крыльцу спокойным шагом, с прямой спиной. Только сперва погрозил пальцем окну, тому самому, где, вроде бы, дрогнула ещё раз занавеска.

Почерк Бориса Наумовича, аккуратный, с заметным наклоном вправо, я узнал. И слова с фразами, которые он тогда строго велел запомнить, узнал тоже.

«Здравствуй, Иван. Добрались нормально. В Воронеже жарко, но держимся. Готовимся к зиме во всю ивановскую. Профессора передают привет, товарищ Цейтлин просил напомнить про статью. Будь здоров. Зинченко».

Так… Отступление идёт полным ходом. Иванов из Воронежа улетел, судя по «зиме», на север, в Москву или Ленинград. Работы мои изучили и признали полезными для армии и Родины, а Александр Захарович Цейтлин отправил что-то из них, если не всё, в Москву. Со стороны органов ко мне вопросов новых не появилось — если бы в конце было «Счастливо» или «До встречи», это значило бы другое.

Верить тому майору, что так жарко встретил меня об пол в Шульговке, было, наверное, глупо, но я верил. Понимая, что он наверняка не раскаивался в том, что сделал, потому что раскрыть потенциального вражеского диверсанта с вероятной задачей по уничтожению штаба дивизии нужно было максимально быстро, поэтому и допрос в ходе фильтрации вышел именно таким. Наверняка у него и его руководства были на меня планы, и уж точно не один вариант — не те люди. Но пока эти планы не расходились с моими собственными — всё было в порядке. И пусть так и оставалось бы подольше.

В пакете лежала статистика: таблицы, сводки, графики. Проценты выживаемости, сроки восстановления, количество возвращённых в строй, цифрами и пофамильно. Всё то, что Катя, а потом и Ганной с Галей, собирали по крохам — от Умани до Перегоновки, от Шульговки до Харькова, от Харькова до Воронежа. Теперь это было не просто истрёпанными тетрадками печального вида, а оформленным, прошитыми заверенным отчётом, с подписями и печатями. И здесь были сведения о тех, кто оставался на правом берегу Днепра, о тех, кто покинул Шульговку до нас, первыми партиями, и тех, кто был эвакуирован следом, другими маршрутами. И эта статистика была, как говорили в моём времени, куда более репрезентативной. На диссертацию, может, и не тянула, но на развёрнутый и аргументированный отчёт — вполне. А с учётом тех подписей и печатей можно было надеяться на то, что к ней теперь прислушаются. Потому что она касалась выживших раненых бойцов Красной Армии. Всех до единого, кого мне довелось оперировать с той самой середины августа, когда очередь одного фашиста подвела меня прямиком под ствол другого, сместив на полтысячи вёрст на запад и провалив на восемьдесят четыре года в прошлое. Где у меня наконец-то, кажется, появилось официальное одобрение на работу в других масштабах.

От автора: СКИДКА моем другом цикле

Конторович и Гуров отправляют современного сапёра в 1941-й — к мосту, который нельзя отдать немцам.

https://author.today/reader/597720

Глава 18

Концерт по заявкам

Коля стоял на крыльце, прислонившись к косяку, будто застыв в «режиме ожидания». На лице — как в летнем небе, высота и тишь, ни тревоги, ни любопытства, а созерцательное внимание. Но я знал, я не раз уже видел, что он умел не только ждать, но и в любую удобную секунду действовать, притом чётко и быстро.

— Чего, вызывают? — кивнул он на бумаги, которые я всё ещё держал в руках.

— Нет. Привет от Бориса Наумыча передал. И карт-бланш на работу.

— Чего на работу? — уточнил он, и в его голосе прорезалась та самая, знакомая мне настороженность.

— Мандат, — поправился я, поморщившись. — Добро дали. В общем, разрешили работать так, как я умею. Без оглядки на местные порядки. И статистику нашу утвердили.

Он кивнул, а я опять поймал себя на мысли о том, что здесь, в сорок первом, каждое слово надо было взвешивать иначе. И касалось это разговоров не только с товарищами из органов, но и вообще любыми товарищами. Трудно было понимать, что язык, на котором я привык говорить, ещё не изобрели в том виде, в каком я привык к нему почти с детства. Карт-бланш… Хорошо хоть «загуглить» ему не посоветовал, что это означает.

— Ладно, — сказал Коля, отлипая от косяка. — Пойду до Лиды.

Он ушёл, а я направился в ординаторскую, где на столе уже ждали бумаги. Истории болезни, направления, отчёты, заявки на пополнение. Бумажная работа, которую я ненавидел всей душой, но которая была неизбежным злом. Её и злом-то нельзя было назвать — учёт и контроль были нужны везде и всегда, и без бумаг добиться этого было невозможно. И в клиниках, где я работал, даже после тотального перехода «в цифру», очень многое осталось на бумаге. Или дублировалось, «во избежание».

— Иван Николаевич! — дверь распахнулась, и в ординаторскую влетела Света.

Тощая военфельдшер, которая едва не отправила половину раненых в другой госпиталь, до которого путь одолели бы не все, а на