Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

И от этой мысли стало будто бы легче. От понимания того, что я не один, что целая армия самоотверженных врачей бьётся над тем, чтобы помочь стране, Родине, каждому конкретному раненому. Да, я не вспомню методики изготовления всяких солкосерилов, актовегинов и иммуноферонов. Да, наверное, даже если вспомню — ничего не получится, это тебе не просто капельки на тарелке смешать и, подождав, отметить, в каких из них белок свернётся, чтобы определить группу крови, как однокашники Вани Николина делали в Минске. Но я помнил, кроме его радости, когда он определил собственную, первую, и многое другое. И это помогало уже сейчас.

Силами сандружинниц под руководством ответственной Светланы организовал тотальное определение групп крови у всего персонала госпиталя, включая хозяйственные и параклинические подразделения. Народ, наслышанный о том, как новый доктор поделился собственной с раненым героем-танкистом, это моё рацпредложение поддержал и принял мгновенно. О том, почему этого не было сделано раньше, я решил не думать. Мало ли, сколько забот у начальства? И какие они? И почему станция переливания крови собирает донорский материал для консервации и отправки на фронт, хотя его и тут не хватает? Но вокруг было самое начало войны, и сложностей хватало на любом, наверное, участке. Оставалось только радоваться тому, что мой, конкретно мой, Ивана Николина, участок пока менее прочих связан с бумагами, отчётами, докладами, заслушиваниями и прочей мурой, которую я никогда не любил. А вот то, что меньше чем через час дотошная Света принесла на подпись разлинованный лист, где были перечислены все потенциальные доноры, пусть и не везде с указанием группы крови, было достижением. И тоже должно было начать спасать раненых, возможно, уже завтра, если не сегодня.

Почти ночью, когда осенний день давно закончился, часть окон занавесили тёмной тканью, а во всех остальных палатах погасили все до единого огни, я сидел в бывшей лаборантской, пил всё тот же чай, но уже горячий. И только тогда вспомнил о том, что увидел и услышал в кабинете у начальника госпиталя. О коробке с трофейными ампулами, словах рябого, которые он выкрикнул тогда: «Николай Сергеевич, нужно усилить…».

В дверь беззвучно вошёл Коля и молча сел напротив меня.

— Что-то ты хмурый, — сказал он, присматриваясь. Окон в моей келье не было, поэтому керосинка коптила, хоть и еле-еле. — Денёк трудный выдался? Говорят, все живы, вроде.

— Коль, — помолчав, начал я, и он сразу напрягся, уловив мой тон, даже вперёд подался, и лицо стало жёстче. — Есть у меня определённые опасения. Поделиться только с тобой могу… и должен. Твой профиль, разведка.

— Подробнее, — сказал он, и это «подробнее» прозвучало так по-военному, по-деловому, что я на мгновение почувствовал себя не хирургом, а бойцом разведвзвода, одним из тех «спецов», с кем не раз общался в своё время.

Я рассказал всё. Про трофейный морфий на подоконнике в кабинете начальника госпиталя и мои сомнения о том, откуда бы ему взяться здесь, в тылу, за сотни километров от фронта. Про слова Яковлева, которые он выкрикнул тогда. Про то, как Покровский нервничал, хоть и не подавал виду, как странно рыхлый посмотрел на меня, когда я задержал взгляд на коробке с ампулами. Про то, что всё это могло, конечно, быть пустяком, случайностью, совпадением. Но могло и не быть.

— Мысли? — спросил Чарный, когда я закончил. И эта его лаконичность говорила о том, что мозги у него работали куда быстрее и напряжённее речевого аппарата.

— Три, на выбор, — ответил я. — Первая: мне всё с перепугу померещилось. Ну, последствия контузии, усталость — всякое бывает. Вторая: у начгоспиталя какие-то свои дела с Яковлевым. И третья, самая поганая: у начальника госпиталя дела с Яковлевым, и дела эти как-то связаны с препаратами.

Коля помолчал. Потом мотнул головой:

— Так, ну, первую сразу отметаем. Тебя напугать — задачка та ещё. Я как того деда с бревном в глазу на фоне полыхавшего вагона вспомню — руки мокнут. Как ты его — раз-раз, — передёрнулся еле заметно он. — А две других — не наша печаль. Надо в органы сигнализировать.

— Не о чем пока, — поморщился я. — Получится тот же сигнал, что у Яковлева, не сигнал, а сплошной голословный донос. И мы тогда будем иметь бледный вид, и всё впечатление от твоего недавнего знакомства смажем.

— Смажем — это мягко сказано, — задумался он.

Мы помолчали. В коридоре слышались звуки сдавленного плача и успокаивающий шёпот. Это госпиталь, тут бывает такое. Когда с ранеными работают только опытные, повидавшие многое и многих, это редкость, но тут, в сорок первом, где медсестры вчера окончили школу, где у врачей, включая заведующих отделениями, едва высохла типографская краска на дипломах — не так. Тут часто плачут. Пока.

— Ты вот что, — сказал я наконец. — Поспрашивай у местных, неприметно так, между делом как бы. Как дела в целом обстоят, кто чем дышит. Если придумаешь, как не в лоб узнать про хранение и учёт сильнодействующих обезболивающих — особо внимательно. Только я вот ума не приложу, как это можно сделать, не привлекая лишнего внимания…

— Кто на что учился, — усмехнулся он. И скопировал до мелочей и мой утренний тон, и жест, с каким я тогда пожал плечами, и выражение лица. Показав, с каким сомнением и неохотой я отвечал, а точнее уходил от ответа о переливании крови. Специалист. Разведка, вроде, но вот тут прям школой актёрского мастерства повеяло. Хотя, кто знает, чему их там в разведшколах учат?

— Сделаем, Иван Николаич. Ваня то есть. Не робей, придумаю чего-нибудь.

Он протянул мне руку, и я пожал её. И улыбнулись мы с ним друг другу по-настоящему, по-дружески. Коля ушёл, а я задумался над тем, как и о чём говорить с завтрашним «каменным гостем». Ясно, что из Харькова информация по мне уже дошла, если не напрямую, то с Колиным пакетом. Понятно, что увязать меня с бомбардировкой эшелона сможет только очень настойчивый, но не очень далёкий сотрудник. Учитывая то, что комбриг направил сержанта к Митряшову персонально — вряд ли этот незнакомый пока Семён Трофимович был из таких. Оставалось понять, чем мы сможем быть друг другу полезны? Идеально — чтобы он мне не мешал. Но надеяться на то, что всё будет ровно и гладко я перестал давно, если вообще хоть когда-то начинал. Вербовать станет? А чем это мне может