Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

Я коротко, почти незаметно дёрнул головой. Не время, не место, и враг не тот, на которого нужно направлять оружие. И вообще неясно, враг ли — кроме визга отставного санитара никто ничего не сообщал. Только стояли и смотрели на меня. Без теплоты, конечно, ну так сорок первый год, осень. Тут с теплом вообще негусто.

— Товарищ Муртазин, — произнёс Покровский, поднимаясь из-за стола. Я впервые увидел, как он расправил плечи — широкие, хоть и покатые. Борцовские, не такие, каких ожидаешь от пожилого врача. — В чём дело?

Он сделал два шага и остановился ровно под портретом товарища Сталина. Видимо, о том, что говорить на фоне такой поддержки получалось куда весомее, знал не я один. Вождь смотрел со стены спокойно, чуть прищурившись, и я поймал себя на мысли, что мы с начальником госпиталя смотрели на вошедших примерно так же.

— Поступил сигнал, — Муртазин говорил без уверенности, но твёрдо. — С эшелоном прибыл опасный шпион. Мы обязаны отреагировать.

— Совершенно верно. — кивнул Покровский. — Обязаны. Товарищ Николин, предъявите ваши документы. И сопроводительные тоже.

Последние слова он произнёс с нажимом, с таким прозрачным намёком, который и глухой бы, наверное, уловил. Я медленно достал из планшета бумаги. Копия приказа о присвоении звания. Копия приказа об откомандировании. Командировочное предписание с печатью штаба армии. И — отдельно — подал взятые с края стола так бережно и тщательно сложенные рекомендации.

Муртазин взял бумаги, и я увидел, как его пальцы, толстые, короткие, чуть подрагивают. Он читал, шевеля губами, и по мере чтения менял окраску, становясь больше похожим на шамотный кирпич. Странная манера бледнеть, в серую такую желтизну. Ему бы, наверное, печень не мешало бы проверить.

В этот момент из-за спины притихшего, но шумно сопевшего Яковлева, вперёд шагнул Коля. Он уже не тянулся к револьверу — он стоял, вытянувшись по стойке «смирно», и в руке его был пакет, запечатанный сургучом, с грифом «Совершенно секретно». Поменьше того, который ему на моих глазах вручил Борис Наумович Зинченко перед вылетом, добавив ещё что-то на словах.

— Товарищ старший политрук, — произнёс он чётко, — сержант Чарный. Имею пакет из Харькова, к товарищу майору Митряшову, Семёну Трофимовичу. Прошу проводить для доклада.

Стало совсем тихо. И до этого-то особо никто не шумел, а тут и вовсе все затихли, даже Аполлинарий как-то унял одышку. Имя майора Митряшова, ничего не говорившее мне, остальным товарищам было явно известно, и что-то говорило. Негромко и чётко, весомо, как Коля. Вот тебе и «не знаю никого в Тамбове».

— Вероятно, произошла ошибка, товарищ Николин, — произнёс Муртазин, возвращая мне бумаги. Его голос звучал уже совсем иначе, и в нём слышны были нотки, похожие на сомнение, для кирпича нехарактерные. — Но я настоятельно прошу вас оставаться в госпитале до полного выяснения.

— Разумеется, — я кивнул, убирая документы. — Я причислен к личному составу госпиталя, куда я денусь в военное время? И я уверен, что поступивший сигнал, как и то… лицо, что его донесло, будут изучены. Ответственно, пристально и зорко, по законам военного времени.

Один из бойцов от окна посмотрел на меня как-то уж очень внимательно. И молча кивнул.

Они выходили тем же порядком: впереди Муртазин, за ним бойцы, и двое из них, покидавшие кабинет последними, уже без приказа подхватили под руки обмякшего Аполлинария. Рябой что-то лепетал, оглядываясь, и в его глазах просыпался ужас. Вероятно, он рассчитывал на другой вариант развития событий. И в нём он, оскорблённый в лучших чувствах, бдительный товарищ, коммунист, не выходил виновником возможной ошибки сразу трёх других бдительных товарищей.

Коля шёл следом за первым из бойцов, не под конвоем. Он говорил о чём-то с ним, негромко, спокойно, почти дружелюбно, и тот, кажется, отвечал ему в том же духе. Я смотрел им вслед и думал о том, что мой старший санитар, наш бригадный муж, разведчик и певец, кажется, снова меня удивил. Хотя, чему удивляться? Кандидатуру утверждали люди куда умнее и опытнее меня во всех этих военных штуках. И, раз утвердили и согласовали перевод, значит, были в нём уверены так же, как и я.

— Ну и ну, — выдохнула Ильина, когда дверь закрылась. — Давно у нас тут такого не было. С тех пор, как Абрама Соломоновича…

— Серафима Николаевна, — мягко, но твёрдо прервал её Покровский. — Идите. Покажите товарищу Николину палаты и персонал. А я пока… — он посмотрел на телефон, и я понял: сейчас он будет звонить. И планирует делать это без слушателей в зале.

Мы вышли в коридор, и Ильина, всё ещё бледная, поправила косынку.

— Простите, Иван Николаевич, — сказала она негромко. — Мы тут, в тылу, переживаем из-за таких… визитов. Но вы не думайте, у нас коллектив хороший. Просто война.

— Можно просто Иван, — ответил я. — А в остальном — везде так. Везде война.

Она кивнула и пошла вперёд, а я двинулся следом, глядя на её прямую спину, и думал о том, что настоящая смелость — это не тогда, когда не боишься. А когда боишься до дрожи, до тошноты, но всё равно делаешь свою работу.

Палаты располагались в бывших классах — просторных, с высокими потолками и большими окнами, заклеенными крест-накрест. Странно, я был уверен, что везде уже должна быть та самая светомаскировка: тёмные полотна на шнурах, которыми наглухо затягивали оконные проёмы, чтобы ночью ни единого лучика света не указывало на то, куда бросить бомбу, чтобы накрыть живых.

Койки стояли ровными рядами, и на каждой лежал раненый. Кто-то спал, кто-то смотрел в потолок, кто-то тихо переговаривался с соседом. Запах йода и хлорки, уже привычный, смешивался здесь с запахом мокрой извёстки и старых книг. Школа, сколько её ни переделывай, всегда пахнет школой. Этот запах был странным, мирным, привычным с детства. И напоминал о таком недавнем перераспределении помещений в Перегоновке. Которое было, кажется, в прошлой или даже позапрошлой жизни.

Персонал — сёстры, фельдшера, санитарки — все, кто не был занят, собрались в бывшем актовом зале, куда нас привела Ильина. Он был перегорожен какими-то ширмами, которые образовывали ещё четыре палаты внутри одного помещения.

Я обвёл их взглядом. Девчонки. В основном — совсем девчонки, вчерашние студентки, а то и школьницы. Кто-то успел получить диплом, кто-то окончил сестринские курсы, а кто-то продолжал учиться на них, но все уже работали. Потому