Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

что война. Они смотрели на меня с любопытством, но больше с опаской. Новый врач, незнакомый мужчина, да ещё и с такой славой — говорят, прямо из окружения, говорят, оперировал под бомбами… И выход вооружённого отряда из кабинета главного врача, то есть начальника госпиталя, тоже никто не пропустил, а кто пропустил — тем нашептали на ухо, оглядываясь и прикрывая губы ладошками. Покрытыми пятнами йода, разводами марганцовки, со стёртой от бесконечных стирок кожей…

— А расскажите про то, что вы сделали с тем раненым! — вдруг выпалила одна из них, совсем молоденькая, с двумя рыжими косичками, торчавшими из-под косынки. — Ну, с которым в телеге! Вы же ему в рот дышали, да? И сердце заработало? А как это? А нас научите?

Я посмотрел на неё. На её горящие глаза, на чуть приоткрытый рот, на пальцы, сжимавшие блокнот. И понял: получилось. У меня получилось! Ну, или хотя бы начало было положено. Тому, ради чего меня сюда и прислали. Не оперировать, а учить. Учить этих девчонок, часть из которых через месяц, через два поедут на фронт и будут вытаскивать раненых из-под огня. Учить их тому, что я знаю, что принёс из будущего, из другого времени, где реаниматология давно стала отдельной наукой, а хирургия и терапия шагнули далеко вперёд.

И мысль про «прислали» касалась не высших сил. Предложение об отправке в ближайший сортировочный эвакуационный госпиталь родилось у меня аккурат между Шульговкой и Красноградом, там, где было хоть немного времени подумать о том, чем и как именно я могу повлиять на будущее. Резать и шить людей тут умеют многие, вон, та же Серафима Николаевна — от Бога хирург, стольких спасла за годы войны. А вот сделать так, чтобы удалось избежать тех ошибок, о которых нам говорили с тоской и горечью на учёбе — о старой системе сортировки, о привычных, но не самых эффективных способах работы — мог я один. И, значит, обязан был этого достичь. Пусть и не имея представления, как именно.

Разговор с Михаилом Григорьевичем в Харькове был одним из первых шагов. И, как выяснялось пока, в нужную сторону. Я в Тамбове, в крупном госпитале, с командой. И готов к работе.

— Пойдёмте лучше в класс, — сказал я. — Там же доска есть? Вот и отлично.

Бывший кабинет физики встретил нас висевшим на стене портретом Ньютона, который на вошедших поглядел без всякого удовольствия. Я взял мел, удивившись забытым ощущениям — со школы же в руках не держал. А потом нарисовал на доске схему. Грудная клетка, поперечное сечение. Сердце. Лёгкие. Позвоночник.

— Непрямой массаж сердца, — начал я, и в классе сразу стало тихо. — Когда сердце остановилось, кровь перестаёт циркулировать. Мозг без кислорода живёт около пяти минут. Потом — необратимые изменения, влекущие гибель пациента… раненого… ранбольного, — чуть сбился я, но мысли не потерял. — Не важно, как называть, главное — не потерять его. Если мы начинаем массаж в течение этих пяти минут, у раненого появляется шанс. Не стопроцентный, но иногда достаточно любого.

— Так рёбра же можно поломать! — воскликнула Светлана, та самая тощая военфельдшер с вокзала. Она сидела за первой партой, выпрямившись, как примерная ученица, и её лицо выражало крайнюю степень сомнения, на самой границе с возмущением. Очень характерную для «синдрома отличницы», который заставляет людей отвергать всё то, чего нет в учебнике, как и то, что кто-то мог знать материал лучше.

— Можно, — согласился я. — Рёбра через две-три недели срастутся при должном уходе и соблюдении режима. А мозг без кислорода умрёт через пять минут. И это необратимо. И уже не важны будут ни режим, ни уход. После ухода раненого в невозвратные ничего уже значения не имеет.

Я обвёл взглядом импровизированную аудиторию. Десятки глаз, от скептически заинтересованных, как у Ильиной, до растерянных, как у этой тощей Светы. Чьё имя только сейчас напомнило мне про старшего радиста Горелик. Ушедшую в невозвратные за Шульговкой.

— У нас есть целых пять минут, коллеги. Иногда это очень много.

По лицу молоденькой военфельдшерицы я видел, как внутри неё боролись отличница, привыкшая отвечать по учебнику правильно, и будущий врач, который уже сейчас, здесь, в Тамбове, отвечал за жизни. И видел, что учебнику соответствовало не всё и не всегда. Я не мешал ей. Пусть борется — это её борьба.

За спиной Светланы стояли Оксана и Серафима Николаевна. Они переглянулись, и в глазах Смирновой, в той самой, чуть насмешливой, но тёплой улыбке, я увидел гордость. Такую, будто это она меня всему научила.

Потом Катя и Маруся, вызванные к доске, отчитались по протоколу «КУЛАК» — Кровотечение, Удушье, Лёгкие, Артерии и Колотун. Ну, или контроль переохлаждения. Пять букв, пять правил, которые спасали жизни. Их нужно было просто знать и уметь применять на практике. Здесь, в сорок первом, многие умели. Но по отдельности, не в таком порядке, отчего эффективность была совсем другой. Правила первой помощи совершенно точно написаны кровью, густо, жирно, многократно.

Белова даже вытянула из вещмешка бумаги, статистику, которую вела с первого дня распределения в сто девяносто вторую горно-стрелковую. Проценты, доли, цифры — скучные значки и символы, от которой у обычных людей сводит зевком челюсти или начинают слипаться глаза. Но любая из сидевших в этом классе знала: за каждым знаком, за каждой циферкой стояли живые люди. Или лежали под холмиками, от Умани до Харькова, но уже мёртвые.

— Вам надо это непременно опубликовать, Иван Николаевич, — напряженно сказала Ильина, когда Катя закончила. — Это же настоящая научная работа! Вы понимаете, что вы сделали? Даже на этой выборке товарища Беловой видно, что с началом применения этой методики санитарные потери сократились в разы, в десятки раз!

— Обязательно, — кивнул я. — Вот только оправдают меня из немецких шпионов обратно в советские врачи — и сразу сяду писать. Чтоб не вводить в заблуждение медицинскую общественность.

Серафима Николаевна и Оксана нахмурились, а остальные заметно встревожились. Не принято здесь было шутить на такие темы, не то время. Ильина выпрямилась и сказала строго, официально, как коммунист коммунисту:

— Не шутите так, товарищ Николин. Паникёров и приспособленцев партия непременно выведет на чистую воду. А вам нужно работать. Ваши знания и открытия нужны армии… и Родине!

О паникёрах и приспособленцах, как и о средствах и способах их выведения, у меня были свои собственные представления, основанные на