Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

в госпитале, о снабжении. Я отвечал по возможности лаконично, привлекая в нужных местах Покровского, нутром чувствуя каждое слово, произнесённое майором, как привычный любому хирургу желобоватый зонд, инструмент для исследования ран и полостей. Тонкий, блестящий, но жёсткий и холодный, прощупывающий меня насквозь. Он спрашивал о вещах, которые, казалось, не имели никакого значения, слушая мои ответы с таким вниманием, будто я выкладывал ему все военные тайны разом. Военком госпиталя, да и начальник тоже, и вовсе смотрели на собеседника, выглядевшего мирным и спокойным, как в срезы стволов расстрельного взвода.

А потом майор вдруг поднялся, одёрнул гимнастёрку и сказал тем же мягким, почти домашним тоном:

— Пойдёмте-ка, Иван Николаевич, на воздух. Вы после операции бледноваты, и крови, говорят, вчера много потеряли. Подышать полезно. — Он обернулся к Покровскому и Муртазину, и его голос, не изменившись ни на полтона, вдруг обрёл какой-то новый оттенок. — Сидите, товарищи. Мы найдём дорогу.

Покровский, уже начавший было приподниматься, резко и грузно опустился обратно. Муртазин замер, будто прибитый к стулу. Я двинулся следом за Митряшовым.

Мы вышли в коридор. Люди, ещё минуту назад сновавшие по своим делам, исчезали с нашего пути. Санитары с носилками сворачивали в боковые проходы, медсёстры пропадали на ровном месте, ныряя в палаты. Ускорялись даже раненые. Особенно удивил одноногий старшина, ковылявший нам навстречу, который умудрился развернуться и запрыгать, стуча костылями, обратно с удивившей меня скоростью.

Майор этого будто не замечал. Он шёл, чуть сутулясь, заложив руки за спину, и продолжал говорить тем же мирным, светским тоном:

— Ну, как вам в госпитале, Иван Николаевич?

— Есть, где приложить знания и навыки, товарищ майор, — честно ответил я, не сбиваясь с шага.

— Это похвально. — Он толкнул входную дверь и вышел на крыльцо. — У меня, скажу честно, довольно странное впечатление сложилось о вас. Разное говорят люди.

Мы пересекли дворик и сели на лавочку под старым клёном, с которой при нашем приближении как ветром сдуло двух водителей, присевших, видимо, перекурить ремонт.

— Это всегда так, — согласился я. — Говорят разное. Главное, чтоб писали одно и то же.

— Здравая мысль. — Митряшов покосился на меня, и в голове моей сама собой заиграла патефонная пластинка про зорких чекистов, что всегда начеку и недаром носят боевые ордена. У этого на груди было «Красное знамя». Снаружи и, наверное, внутри. — Пишут в основном одно и то же. Но с разными интонациями.

Повисла пауза, многозначительная и ощутимо тревожная. Я потянулся, выпрямляясь, так, что между лопатками что-то хрустнуло, и заметил, как в ближнем к крыльцу окне, кажется, чуть шевельнулась занавеска.

— Чарный твой дело знает. — Спокойно, будто продолжая фразу, сказал он, едва скользнув взглядом по тому же самому окну. — Про него тоже много прислали, но там интонация одна: молодец, боец, удалец. А чем ты мог насолить Гуревичу, Вань?

Вопрос прозвучал тем же тоном, каким он недавно спрашивал о погоде, но эффект был как отудара под дых. Я сдавленно кашлянул.

— Не знаю, товарищ майор, честно…

— Давай Семён Трофимычем меня зови… пока, — отмахнулся он. Но взгляд менее острым не стал.

— Я при нём раненого… стабилизировал, — я запнулся, подбирая слово. «Спас» всегда казалось мне каким-то слишком пафосным. — Они с Соболевым записали его в невозвратные.

— А ты?

— А я обратно выписал. — Я развёл руками.

— Жук ты, Ваня… Только никак не пойму пока, бронзовка или навозный, прости за прямоту. Тебя лучшие врачи Западного фронта хвалят так, будто с самими Вишневским или Бурденко работать довелось, а ты — в кусты. — Он не сводил с меня глаз — серо-голубых, с карими точками на радужке. Память ткнулась было, что такие отметки на радужной оболочке бывали у пьющих, но я едва не отмахнулся от неё. Резких движений делать как-то не хотелось.

— Я ж как на ладони весь, Семён Трофимович, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало спокойно. — Метрики мои в Минске, остальное всё тоже, наверное, сто раз перелопатили. Я вряд ли что-то новое расскажу тем, кто про меня больше… меня самого знает.

Фразу «больше матери с отцом» я удержал. Логика подсказывала, что о родителях Вани Николина сейчас говорить точно не стоило, об отце — тем более.

— Верно мыслишь и слова говоришь правильные. — Митряшов кивнул и вдруг, без всякого перехода, сообщил: — Тебя за товарища Иванова хотят к ордену представить. Что скажешь?

Ох, умеют они «враскачку» вопросы задавать — как обухом приложил. Но об этом я вчера подумать тоже успел.

— Сперва скажу, что про товарища Иванова впервые слышу. Мне Михаил Григорьевич так велел отвечать, — улыбнулся я. — А потом — служу Советскому Союзу.

— Нет, пожалуй, всё-таки не навозный, — пробурчал Митряшов себе под нос, но потом продолжил обычным тоном. — У меня, Ваня, работы тут — сам понимаешь. Госпиталь — объект режимный, обстановка на фронтах — сам там был, не мне тебе рассказывать. Людей верных — наперечёт.

Он вздохнул, подняв глаза к окнам верхнего этажа школы-госпиталя. Жалуется? Мне? Или вербует? Ну, памятуя об утреннем разговоре — кто на что учился, конечно. Иного ждать было бы довольно легкомысленно, наверное.

— Дурак этот из Воронежа, парторга племянник, Яковлев, утром с эшелоном назад убыл. Написави подписав сперва многое. Но тебя касается, пожалуй, только его глубокое и очень искреннее сожаление в том, что он близоруко и ошибочно заподозрил честного советского врача. И теперь деятельно раскаивается и готов понести.

Он произнёс это так, будто с листа читал. И я прямо вот перед глазами увидел потного и бледного рябого, который трясся и писал, ломая грифель или брызгая чернилами, эти самые слова. И только в самом конце майор улыбнулся, давая понять, что и разговор наш с Аполлинарием Фёдоровичем ему известен дословно. И что он, кажется, моей тогдашней резкости не осуждает.

— Это хорошо. Это воодушевляет, — ответил я, подбирая слова.

— Ну ещё бы. Только вот, поговаривают, какой-то интерес он имел тут. Шкурный, какой у них ещё может быть, у шкур… Но вот деталей нет, одни домыслы. У тебя, часом, нет ли?

— Деталей? Да я ж тут всего… — начал было я, но был остановлен. Не перебит, а именно остановлен жестом твёрдой ладони, которым товарищ майор, приди нужда, и эшелон бы на полном ходу остановил,