Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

падучей забиться. Это ж не просто подлог, это форменное убийство. Или саботаж, если с другой стороны глянуть. Я того Бойко видал краем глаза. Он на идейного и верного ленинца похож, как я — на балерину. И кажется мне, Ваня, что пахнет это всё очень погано. И кончится так же.

Я хмуро глянул на него. Нет, при определённой доле фантазии если не на балерину, то на балеруна… балерона… артиста балета, короче, он чем-то, может, и походил. Прямая спина, сухая, жилистая фигура, жесткая дисциплина и готовность пахать до последнего. Но в целом он явно был прав. История выходила паскудая.

— Деньги от раненых? — спросил я, даже не зная, хотел ли услышать ответ.

— И от раненых, и от родни. Деньги, золото, расписки. Суммы, говорят, разные. За «белый билет» домой — одна такса, за возвращение в строй — другая. Но это я пока только так, краем уха, без деталей…

— На-ка вот, чайку глотни… А то полыхнёшь того и гляди не ко времени, — я протянул ему кружку. — Хреновая история, Коля. И органам, когда придут, тут мотать-не перемотать…

— Сажать-не пересажать тут, Вань! А я бы тех, кто берёт деньгу за то, чтоб дать человеку второй шанс сдохнуть, вообще расстреливал бы без суда!..

Он едва не расплескал давно остывший чай. И я был с разведчиком согласен полностью.

На учёбе мы читали о военных хирургах и врачах Второй Мировой, проникаясь тогда почти детским недоверчивым изумлением. Люди, не имея нормальной, привычной для нас материальной базы, лекарств, аппаратов, инструмента, как-то умудрялись возвращать в строй, а значит — в жизнь! — сотни, тысячи людей! Я потом читал мемуары многих из них, которые нашёл в институтской библиотеке. И слов для определения тем эмоциям подобрать не мог. Это не восторг — слишком много крови и смертей, чтоб восторгаться. Не изумление — слишком воздушное для хирурга слово. Не недоверие — вот же цифры. Наверное, ближе всего было какое-то святое восхищение подвигом тех людей. Тогда, студентом, я испытывал, скорее всего, что-то похожее. И, что удивительно, сохранил это чувство, побывав на других войнах потом. Поняв, что по-другому нельзя поступать врачу на войне. Ты здесь — такой же инструмент и такое же оружие. И ты либо работаешь — либо мёртв.

…Я стоял тогда на Красной Площади. Точнее, не доходя до неё, поднимаясь от реки, по которой курсировали туристические суда и речные трамвайчики. На одном из таких и приехал. Это был один из первых отпусков. И я запомнил его навсегда.

Приехал ночью, доехал на такси с молчаливым таксистом до пустой квартиры. Почти сутки мёртвого сна, без тревог и подъёмов. Странно. Отвык. А потом я проснулся, помылся, побрился… и поехал к Кремлю. Сам не знаю, почему. И понял, что отвык не только от сна без взрывов и стрельбы.

Люди. Живые, здоровые, мирные люди. Мужчины в летнем. Женщины и девушки в лёгком. Дети…Там детей не было… И они ходят, гуляют, разговаривают, катаются в метро, как будто всё как всегда, как будто там ничего нет. Пьют кофе в кофейнях, говорят по телефонам, растягивая по-московски гласные. И почти на каждом — недовольное лицо, на мужиках, бабах, детях даже. Будто им чего-то недодали, не хватило, или они ждали обмана или подставы с минуты на минуту от любого встречного. Там таких лиц не было.

Решив проветриться, поехал на речном трамвайчике. Случайно сев в какой-то козырной, с английскими синими буквами на борту. Поразился ценам, но главное —людям. Тут меньше было тех, кто ждал подставы, но почти у каждого отражался неявный, скрытый от себя самих страх. Такой, какой я научился различать там. На улицах и под землёй — вечно недовольные, на воде и в дорогих авто — напуганные.

Я вышел и пошёл к сердцу Родины. Не знаю, зачем. Ноги сами понесли, сердце потянуло или что-то ещё, искавшее ответ на вопрос, который я, военный врач, боялся себе задать. И на подъёме, когда слева уже виднелись привычные и родные Куранты, услышал крик:

— Док! Док! Мам, это он, это Николин, точно! Мам, стой тут, я ща!..

Он бежал навстречу неловко. Правая нога, которая заканчивалась пластиковой петлей, скользила по брусчатке. Но он бежал, крича:

— Я ж вас сразу узнал! Тогда, в ******ке, вы в операционную зашли с таким же лицом! А я лежу, наркоз не работает, главный говорит — кто такой? Ему в ответ — Ярик! А он такой: «Ярик — не варик!». А вы пришли — и плечом его в сторону… А я вот мамку в Москву привёз, она Мавзолея в жизни не видала!

И я вспомнил. Там было похожее ранение, как у Светы Горелик, как у Сани Хватова, омского богатыря — разбитая пулей бедренная кость. Только пуля была специальная, и стрелок был непростой, ребята-спецы говорили про таких. Они совершенно точно могли «задвухсотить», но только ранили. Так, чтобы вытянуть из укрытий других. Которые своих не бросали. Этого довезли. Но ногу ему спасти я не смог.

Пожилая женщина в дешёвой болоньевой куртке и платье под ней догоняла парня, что тряс мне руку. И догнала. И сказала:

— Дай Бог тебе, доктор Николин. Дай тебе Бог, сынок! Спас его. Меня спас…

А я не смог там, под Курантами, в окружении каких-то случайных людей, сказать ничего, кроме:

— Это моя работа.

И сейчас это воспоминание резануло так же остро, как скорбные голоса ангелов в той песне о сироте. И от того, что понимание «своей работы» было очень разным на любой войне, стало горячо внутри. И Коля отшатнулся внезапно, едва не расплескав остатки чаю.

Значит, Муртазин. Тот самый «полнотелый кирпич», который утром трясся перед Митряшовым, а потом шёл по коридору, надувая щёки. И Бойко — хирург, которого я ещё не видел, но о котором слышал от Серафимы: она говорила, что он толковый специалист, но какой-то скользкий. «Скользкий, как мокрый кафель», — сказала она тогда, и я запомнил это неожиданное определение. Теперь оно заиграло новыми красками.

— Насколько всё плохо? — спросил я. — Если тут, в Тамбове, принимали и меняли категории, отправляли, а долечивали в тылу те, кто в теме, то это не просто так. Таких нам за хобот, пожалуй, и не взять.

— Вот и я про то же, — подхватился Коля, глядя на меня с тревогой. — Тыловики, Вань, они ж