Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

— Понял, — повторил я. — Нам нужна охрана. Одно покушение уже было, второе более чем вероятно.

«Девочка Лида» была не моя, а Колина. Но старый чекист понимал всё верно — я отвечал за каждого в своей бригаде, как за каждого раненого на столе передо мной. И спрос, случись что, тоже был бы с меня одного. Мы с Андреем Ильичом оба это понимали, одинаково.

— Завтра к обеду пришлю. Раньше никак, Ваня. Ночку-то одну переночуете, поди?

К обеду пришёл эшелон.

Повозки ещё тянулись от станции, когда в пролом забора, разобранного по моему приказу с той стороны, чтобы не объезжать полквартала, влетела полуторка.

— Один совсем плохой, трясётся уже! — вопил в открытое окно усатый Петров, потерявший где-то свою вечную пилотку набекрень, останавливая машину точно у отметки. Почти такой же, как там, в Первой Советской больнице Харькова.

Мы с Оксаной оказались у борта одновременно. Она заглянула в кузов, туда, где на носилках, примотанный ремнями, лежал раненый, и вскрикнула:

— Димка!

Я не понял, как она узнала Козырева. При первой нашей встрече у капитана был перевязан один глаз. Сейчас бинты закрывали всю голову целиком. Обе ноги были в шинах, обе руки притянуты к туловищу. Скрюченные когтями пальцы, характерная мелкая дрожь…

— На стол, бегом! — рявкнул я и побежал в операционную первым.

Он получил пулю в голову. Судя по отверстию — выше левого уха, ближе к затылку — пуля раздробила височную и теменную кости. Осколки вошли в твёрдую мозговую оболочку, а может, и глубже. По всем правилам военно-полевой хирургии сорок первого года такое ранение было неоперабельным. Таких не оперировали — таких выносили во двор, под дерево. Но это был капитан Козырев, разведчик и герой, человек, который вывел нас из-под Малых Вербок и не дал сгинуть потом. Я считал его своим другом. И я был единственным, кто мог его спасти.

— Работаем! Кать, раствор. Окс, эфир. Фим, ассистировать. — Я заканчивал мыть руки, отдавая команды через плечо. Одним глазом наблюдая за судорогами и кровью в ушах капитана. Значит, внутричерепное давление росло.

— Ну вот, ещё одна на три буквы, — пробормотала Оксана. Но голос выдавал то, что шутка и ей далась с большим трудом. Но эфир капал на маску, и руки военфельдшера не дрожали.

Ильина, стоявшая у столу напротив, посмотрела на меня с сомнением.

— Разве так можно? — спросила она шёпотом, когда я снял костный лоскут, выбрал отломки, обнажив твёрдую мозговую оболочку. — Трепанация при таком отёке? Это же почти гарантированный летальный…

— Только так и можно, — отозвался я сквозь зубы, не поднимая глаз. — Иначе сдавление, сепсис и смерть. Это единственный шанс. Другого нет. Только так и надо.

Я говорил и одновременно работал: извлёк пулю — она, к счастью, застряла под теменной костью, не уйдя глубже. Потом мельчайшие осколки, потом, под увеличением лупы, иссек поражённые участки, работая даже не с миллиметровой, а с микронной, кажется, точностью. На лбу у меня был рефлектор, круглое зеркальце, знакомое каждому, кто бывал в на приёме ЛОР-врача, его выудила откуда-то Оксана. Коля ещё с одним парнем светили на него фонариками, чтобы отражённый свет позволял лучше видеть рану. Рефлектор Симановского — сообщила робко Ванина память. Я не спорил. Я работал. Я чистил рану дотошно, точно зная, что риск менингита или абсцесса был огромен. Забудешь или пропустишь крошечный участок, оставив без обработки — и получишь заражение. Потом зашил твёрдую мозговую оболочку наглухо, непрерывным швом. Наложил костный лоскут. Потом кожный.

— А дренаж? — прошептала Серафима.

— Не нужен. Любая инфекция убьёт его. Так ей неоткуда взяться. Бинтуйте.

В моём времени это знали. Здесь — пока нет. Великий Александр Николаевич Бакулев утвердит эту методику только в следующем году или в конце этого, до армейских и тыловых госпиталей она дойдёт через какое-то время, но и тогда многие хирурги продолжат по старой памяти дренировать черепно-мозговые. Старые профессионалы, даже врачи, к новым методикам всегда относятся с сомнением, а то и подозрением, предпочитая работать так, как привыкли. Но я привык именно так, по-Бакулевски, как учили.

Больше Серафима ничего не спрашивала. Просто стояла и смотрела, как поднимались над капитаном мои окровавленные руки, сделавшие то, что в её представлении было невозможно. И молчала.

Он пришёл в себя вечером. Открыл глаза, один из которых я спас ему ещё там, в осиннике под Малыми Вербками. Оглядел нас — меня, склонившегося над ним, Оксану, Колю, девчат, столпившихся в дверях палаты. Потом ощупью нашёл мою руку и пожал — слабо, но отчётливо. Пальцы его, ещё недавно изуродованные судорогой, теперь двигались. И глаза смотрели осмысленно. Он нас узнал. Всех.

— Жить будешь, товарищ капитан, — сказал я, и голос мой звучал глухо. — До Победы помирать не смей, понял? Тем более у меня на руках!

Он хотел что-то сказать, но я покачал головой.

Козырев понял. Закрыл глаза и почти сразу заснул. На этот раз без судорог, обычным сном. Не вечным.

Чарный зашёл в мою комнатушку без стука. Я только вытянул ноги на койке, задрав их на спинку, чтобы кровь хоть немного отлила — последняя операция шла почти четыре часа.

— Гляди-ка, Вань, — сказал он, дождавшись, пока я открою хотя бы один глаз. — Мальчонка какой-то Любе сунул за забором, сказал: «Николину от дяденьки». И убежал.

В его пальцах был маленький листок бумаги размером чуть больше визитной карточки. Бумага была плотной, дорогой, в госпитале такую не использовали, я вообще нигде такой пока не видел. Память Вани поделилась старинным словом: веленевая.

Я взял листок, поднимаясь, спуская с кровати ноги, отдохнуть которым, видимо, опять не светило. Поднёс карточку к керосинке и прочитал фразу, написанную чётким почерком с изящными петлями и сильным наклоном:

«Есть разговор с глазу на глаз. Толя Франт».

И ниже — улица и номер дома, которые мне ни о чём не сказали — я в Тамбове успел побывать только на вокзале и в госпитале. И дата, как тут писали: число арабскими цифрами, месяц — римскими, время — снова арабскими. Педантично, серьёзно. Не приглашение, а прямо целый ангажемент.

— Что делать будешь? — почему-то шёпотом спросил Коля.