Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

Я шагнул в калитку, прошёл по выложенной битым кирпичом, скрипевшим при каждом шаге, дорожке и поднялся на крыльцо. Дверь открылась прежде, чем я успел постучать.

— Проходите, Иван Николаевич. Вас ожидают.

Молодой парень в чистой, кажется, даже отглаженной косоворотке, посторонился, пропуская меня в сени. Я пригнулся, потому что высоту дверных проёмов в деревенских домах помнил со старшей школы, и вошёл, ожидая увидеть что-то вроде притона: грязные стены, окурки на полу, смрад и пьяные рожи, смотреть на которые больше противно, чем страшно, но и страшно тоже. Но вместо этого оказался в комнате, которая больше напоминала кабинет дореволюционного присяжного поверенного или, скажем, нотариуса. Тяжёлые тёмные портьеры на окнах, массивный дубовый стол с резными ножками, крытый скатертью с кистями, книжный шкаф с потрёпанными корешками толстых томов, а на комоде, инкрустированном перламутром — семь слоников, от большого к маленькому, выстроенных в ряд. И абажур. Огромный, матерчатый оранжевый абажур с бахромой, нависавший над столом так низко, что свет под ним ложился на бархат скатерти ровным кругом. За этим кругом, сложив в нём перед собой руки, сидел Толя Франт.

Жуликов послевоенного времени я помнил по фильмам Говорухина и Урсуляка. Довоенных — по ленте Файнциммера про трактир на Пятницкой. Этот был чем-то даже похож на постаревшего Француза из последнего фильма. Только тот, если мне не врала память, работал на милицию. Этот же, судя по холёным рукам и ногтям, в пролетарско-трудовом смысле не работал, видимо, никогда. Лет пятидесяти, может, чуть больше, гладко выбритый, с аккуратно подстриженными усами, он смотрел на меня с интересом энтомолога. Манжеты сорочки, выглядывавшие из рукавов пиджака, были безукоризненно белыми. Он походил на инженера, на преподавателя гимназии, на кого угодно, только не на уголовного авторитета. И лишь глаза, какие-то тёмно-карие, едва ли не чёрные, изучавшие меня, как препарат в колбе, выдавали в нём того, кто имел дело с опасностью и под смертью ходил не раз. Но не так, как в бою, на войне, а с бандитским куражом, хоть и помноженным на явно богатый опыт.

— Добрый вечер, — сказал он, и голос его, низкий, с лёгкой хрипотцой, звучал спокойно и ровно. — Присаживайтесь, Иван Николаевич. Чаю? Или, может быть, чего покрепче?

— Благодарю, я на дежурстве по отделению сегодня, — ответил я, опускаясь на стул напротив, жёсткий, с высокой спинкой. — И во времени, увы, стеснён. Так что давайте сразу к делу.

Франт чуть усмехнулся. Я решил, что с ним лучше говорить на его языке, и, кажется, не прогадал. Начни он «ботать по фене», мне пришлось бы туго — в этом я силён не был. А вот фильмов и книг про царское время попадалось много, был в той эпохе какой-то свой шарм, своя неторопливая размеренная стабильность, которая мне нравилась.

— Прямота — достоинство, которое редко встречается в наши дни, — заметил он. — Что ж, извольте. Я пригласил вас для того, чтобы сообщить, что общество осуждает воровство лекарств в госпитале.

Он произнёс это медленно, весомо. Я понял: «общество» — это не советские граждане, не партия с правительством и не трудовой народ Тамбовской области. Это те, кто живёт по своим, неписаным, блатным законам. И они осуждают воровство. Звучало довольно странно.

— Это не может не радовать, — ответил я, стараясь придерживаться его же «старорежимной» лексики. — Как случилось так, что у… общества сложилось такое мнение? А как же «ворон ворону»?

— Эти — не во́роны, — помолчав, ответил Франт, и его пальцы, лежавшие на зелёном сукне, чуть изменили положение. — Не честные жулики, и тем более не фартовые. Это суки, что крадут у своих. Таких нигде не любят, если я не ошибаюсь.

Он прищурился, глядя на меня поверх сложенных рук. Переход от фраз из благородных романов к его, скажем так, профессиональной терминологии, вышел гладким, незаметным. Этот, пожалуй, тоже мог играть разные роли. И языков, наверное, знал не два и не три.

— Почему бы тогда не позволить сотрудникам сделать свою работу? — вкатил я пробный шар, помня о словах Березина, точно зная, почему «не».

— Я, Иван Николаевич, живу по закону. Он отличается от советских, но тоже строг и справедлив, порой даже более, чем народный суд. Я, скажем так, ограничен в средствах… коммуникации.

— Ясно, — кивнул я. — Ваш закон не велит терять лицо, сотрудничая с… отдельными товарищами.

— С любыми товарищами, — надавил он — Но с вами, с врачом, я говорить могу.

— Вы верно отметили, я врач. Ловить и стрелять эту мразь — не моя работа. Я скажу о том, что узнаю, тем, кто должен этим заниматься. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Предупреждаю сразу.

— Честный, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Хотя он и смотрел на меня так, будто приценивался. — Это хорошо. Мне не важно, что и кому вы скажете, Иван Николаевич. Обществу надо знать, что Франт с красными не работает. Так и будет.

Он подался вперёд, и свет от абажура упал на его лицо, прорезав глубокие тени под скулами.

— Есть вещи, которые общество терпеть не намерено. Лекарства, которые уходят на сторону, на чёрный рынок — это одно. Лекарства, которые приходят от немцев и уходят к ним же, — совсем другое.

Вот это номер. Значит, коробочка в кабинете Покровского была точно не случайной. В тылу, здесь, в Тамбове, кто-то получал сильнодействующие препараты от врага. Но с какой целью? Одна из партий окажется отравой или просто водой — и несколько раненых погибнут? Мелко. Кто-то решил затарить склад «трофеями», продав советские лекарства на чёрном рынке? Тогда в случае подмены ампул погибнет больше народу. Но это сложнее. В любом случае, здесь, как говорил Коля, пахло уже не просто уголовщиной. Это была диверсия. И она уже осуществлялась.

— Откуда знаете? — спросил я, стараясь сохранять спокойный тон.

— Птичка напела, — хмыкнул Франт. — Шучу, разумеется. Есть у меня свои люди, и среди тех, кто покупает, и среди других. Они видят, слышат, иногда сообщают всякое… интересное. Гущин — не сам по себе. За ним стоят другие люди, которым нужны не только барыши с