Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров

и не надо будет попадать в форточку, то смогу, товарищ лейтенант, — ответил Климчук. — Мне бы только секунду на поджиг и секунду на бросок. И лучше, чтобы мотоцикл в этот момент не прыгал.

— Тогда надо бросать не на ходу, а когда остановимся возле поста, — решил Зимин. — Подъезжаем, бьём часовых, тормозим, Климчук и Кулешов поджигают «бомбочки» и бросают. Раз осколков почти не будет — не в людей, а по технике. Нам нужно их хорошенько стреножить, чтобы потом за нами не гонялись.

Комдив поднял руку, прекращая обсуждение, потому что времени у нас почти не было — багровая полоска на востоке уже расползалась между верхушками. И лес, только что бывший единой чёрной массой, начинал распадаться на отдельные стволы сосен, кусты дикой малины, пушистые ветви елей и мокрую от росы траву.

Генерал повернулся к неподвижно застывшему метрах в десяти Метёлкину, похожему в этот момент на суриката.

— Ваня, иди сюда, — позвал Недвигин.

Адъютант подошёл быстрым шагом. На его лице была смесь усталости, тревоги и того служебного рвения, которое у него просыпалось всякий раз, когда командир давал ему ясное поручение. И именно в такие минуты он, как ни странно, становился полезен: мог быстро собрать людей, передать приказ без искажений, проследить, чтобы никто не начал спорить и уточнять.

— Ваня, — сказал Недвигин. — Мы идем на прорыв. Водителей и врачей собрать у головного грузовика. Раненых предупредить, чтобы лишних разговоров не вели. Паника нам сейчас не нужна.

— Понял, товарищ генерал — майор, — сказал Метёлкин, и голос у него на этот раз не звенел штабной торжественностью, а звучал сухо и напряжённо. — Водителей и врачей собрать, раненых предупредить, панику пресечь.

Я проводил его взглядом и вдруг почувствовал, как внутри всё сжалось: до этого момента план существовал только на словах, а теперь начал превращаться в действия людей. Всегда есть короткий промежуток между решением и выполнением, когда человек ещё может думать, что всё это не обязательно случится прямо сейчас, но стоит первому бойцу взять свое оружие и встать в строй, как обратного пути уже не остаётся.

Климчук опустился на корточки у брезентовой сумки и начал вынимать заряды, перекладывая их так, чтобы было удобнее бросать с мотоцикла — по паре за голенище каждого сапога. Кулешов подошел к нему и тоже получил свою «порцию» «бомбочек».

Я вернулся к броневику и позвал напарника.

— Матвей, выгляни на минутку.

Панкратов высунулся из башни, посмотрел на меня сверху вниз, и по выражению его широкого лица стало понятно: он уже догадался, что ему сейчас поручат какое — нибудь особенное задание.

— Что придумали, Володя? — спросил Панкратов. — Судя по твоему виду — опять что — то весёлое.

— Ничего особо страшного, не волнуйся. Ты всего лишь надеваешь немецкую каску и торчишь из башни по плечи, — сказал я. — Издалека пост должен увидеть в броневике своего.

Панкратов несколько секунд смотрел на меня с каким — то диким выражением, но потом усмехнулся и кивнул.

— То есть, я теперь должен немецкой мордой работать? — спросил Панкратов.

— Силуэтом, Матвей, силуэтом, — тоже усмехнулся я. — На морду им смотреть будет некогда. Им надо увидеть в башне броневика знакомый силуэт.

— А если они там глазастые и гимнастерку разглядят? — уточнил Панкратов.

— Тогда сразу начнёшь стрелять, — сказал я. — И сделаешь это раньше, чем они успеют схватиться за оружие.

— Ну, если так, тогда годится, — сказал Панкратов. — Где каска?

Я залез в броневик, нащупал под сиденьем немецкую каску, которая валялась там среди разного барахла с момента захвата техники и до этой минуты казалась просто лишним железом, мешающим ногам. Внутри она пахла старой кожей, потом и ржавым металлом, и я невольно подумал, что у любой вещи на войне есть шанс внезапно стать нужной: вчера эта каска была мусором, а сегодня стала частью маскировки, от которой может зависеть жизнь нескольких десятков людей.

— Держи, — сказал я, протягивая каску Панкратову.

Матвей повертел её в руках, нахлобучил на голову, поморщился и покосился на меня.

— Сидит на самой макушке, — пожаловался Панкратов. — Башка у немца была, видать, крохотная.

— А она тебе не для красоты нужна, — сказал Зимин, подходя ближе. — Тебе в ней не на парад ехать.

— Командир, если после войны кто узнает, что я в немецкой каске геройствовал, позору не оберешься, — пожаловался Панкратов.

— После войны, Матвей, я тебе лично справку выпишу. Мол, так и так, светил своей небритой мордой перед врагами, отвлекая внимание — исключительно по приказу генерала, — пошутил Зимин. — А пока потренируйся щеки с важностью надувать, чтобы немчура сразу своего почуяла.

— Важность у меня природная, — сказал Панкратов. — Немцам понравится.

Он устроился в башне так, чтобы из — за края брони торчали только голова в каске и плечи. Руки при этом лежали на рукоятках пулемёта. В сером утреннем свете характерный силуэт стального шлема реально делал его облик убедительным, а кресты на борту довершали композицию. Если часовые увидят этакого «красавца», то сперва примут его за своего, и только через некоторое время начнут сомневаться. Нам было нужно, чтобы сомнение пришло как можно позже.

Метёлкин собрал водителей и врачей у головного грузовика. К ним подошел генерал Недвигин. Он встал перед ними, помолчал несколько секунд и негромко сказал:

— Идем на новый прорыв. Перед вами пойдут броневик и мотоциклы. Они расчистят дорогу. Вы едете сразу за ними. Услышите стрельбу — не останавливаетесь. Услышите взрывы — не останавливаетесь. Машину качнёт, кто — то в кузове закричит, по борту ударит пуля — не останавливаетесь.

Люди стояли полукругом, в грязных гимнастёрках и окровавленных халатах, с серыми от усталости лицами, и слушали комдива так, словно он объяснял правила выживания. Недвигин сделал паузу и продолжил другим тоном.

— Мужики, за вашими спинами лежат раненые. Они сами себя не вывезут. Врачи их на руках не вынесут. Если кто дрогнет, испугается, нажмет на тормоз — погибнут все.

— Поняли, товарищ генерал, — ответил за всех самый старший из водителей, и остальные закивали, не пытаясь изображать бодрость, потому что бодрости в них уже не осталось, зато оставалось упрямство, а на войне оно порой