Скальпель против магии - Аргус

— Мне не нужны ваши миллионы, мне нужны чистые руки перед законом! Запирайте двери на засов. Дуняша, оставайся у стола. Следи за его дыханием. Если челюсть западет и начнет хрипеть — выдвигай вперед, как я учил. Будет рвота — сразу поворачивай голову набок, иначе задохнется.

Старшой кивнул Дуняше, и сказал:

— Мы знали твоего батюшку покойного, хороший был человек и лекарь. Нас не бойся, мы тебя не тронем, — затем посмотрел на врача уже с долей уважения:

— А ты хоть и молодой, но барин с характером, лекарь. Другой бы в обморок упал, а ты и пулю вынул, и нас строишь. Не боись, посидим тихо, как мыши в норе. Как только атаман глаза приоткроет и сможет на ногах держаться — мы его под руки и ходу. А ты приготовь какую-нибудь мазь да бинтов в дорогу.

Хирург устало сев на табурет в углу ответил:

— Бинты я дам. И корпию дам. Но помните: если пойдет жар или рана загноится — вызовите меня запиской. А сейчас — гасите лишний свет, не привлекайте внимания к окнам.

Едва забрезжил рассвет сквозь зашторенные окна амбулатории как Козырь начал хрипло стонать и метаться — хлороформ отпустил его, возвращая к суровой реальности свежей раны. Бандиты поняли, что пора уходить, пока город не проснулся. Алина и ее тетушка сидели в послеоперационной палате всю ночь, чтобы их не увидели бандиты.

Козырь открыл мутные, налитые кровью глаза. Его сильно тошнило — классическое последствие тяжелого наркоза. Дуняша ловко подставила таз, а потом вытерла ему губы платком, смоченным в уксусной воде.

Хирург осмотрев рану сказал:

— Швы выдержали. Но ходить сам он не сможет, ноги ватные, голова наверняка кружится. Если упадет — пиши пропало.

Козырь спросила слабым, сорванным голосом:

— Горло… как огнем печет… Где мы?

Старшой наклонился к нему и ответил:

— У лекаря в амбулатории, атаман. Все позади, пулю достали. Сейчас на малину поедем, отлежишься.

— Лекаря отблагодарил? — приспел атаман.

— Конечно, нешто я не понимаю! Через него нам еще много пользы может быть! — кивнул старшой.

— Нужна телега, — сказал лекарь, — на пролетке его не перевезти.

— Сделаем, — кивнул старшой, и послал на улицу одного из бандитов. Тот вернулся через полчаса, кивнув, что все в порядке. Козыря перенесли на носилки, накрыли сюртуком и бандиты вынесли атамана на улицу и аккуратно погрузили его на телегу, в которой было сено, чтобы смягчить тряску на булыжниках мостовой.

— Благодарствую доктор, — сказал Старшой, — дальше наш лекарь за ним присмотрит! Коновал! Он в штаны наложил, когда понял, что там пуля! Первый раз такое вижу, чтобы пулю из брюха вытащили, и человек после этого живой остался! Думаю, Козырь еще зайдет сам, благодарность и почтение Вам, Ваше благородие, выразить. Чай второй раз сегодня родился!

Дуняша передала ему корзинку и с перевязочным материалом и флакончик со спиртом для обработки раны

— А это Козырю сувенир, — и Иван Петрович протянул старшому излеченную револьверную пулю, — говорят если на шее ее носить, вторая пуля мимо пролетит.

— Благодарствуем! Обязательно передам! — кивнул разбойник, и бандиты ушли сопровождая медленно двигающуюся телегу с Козырем.

Когда лекарь с Дуняшей вернулись в дом их встретили Алина Николаевна и ее тетя.

— Ну и страху я натерпелась, — сказала Елизавета Аркадьевна, — а рожи какие у них, настоящие бандиты!

— И я сильно испугалась, — призналась Дуняша, помогая хирургу оттирать инструменты от запекшейся крови. Руки молодой служанки всё ещё заметно дрожали, а зажимы постукивали о край медного таза. — Это Козырь, он тут наиглавнейший разбойник. Его даже полиция опасается! Господи, а если бы он умер? Они бы нас всех убили!

— Не убили, — жестко ответил попаданец, вешая окровавленный фартук на гвоздь. В его голосе не было и тени прежней докторской мягкости — сейчас говорил человек, прошедший через цинизм и жесткость конца двадцатого века. — Если бы я увидел, что ему конец, мы убили их первыми.

— Да нешто бы Вы смогли? — с ужасом спросила девушка, округлив и без того большие глаза. Ей, выросшей в тихой Тверской губернии, было дико слышать такие речи от интеллигентного столичного лекаря.

— Между их жизнями и нашими, я выбираю наши! — усмехнулся хирург, и в этой усмешке проглянул Борис Борисович, знавший цену человеческой шкуре в самые лихие времена. — На них крови море, мир стал бы только лучше без них.

— Тогда зачем Вы его спасли? — надменно спросила тётя Елецкой, Елизавета Аркадьевна.

Она стояла в дверях послеоперационной палаты, бледная, величественная, несмотря на свежий розовый шов во всю щеку. Её аристократическое воспитание бунтовало против того, что благородных дам держат под одной крышей с отребьем, а этот странный земский врач рассуждает о жизнях как заправский палач.

Иван Петрович медленно повернулся к ней. Напряжение, державшее его последние два часа у операционного стола, ушло, оставив лишь бездонную, сильную усталость в глазах.

— Потому, что я врач. А он мой пациент, — твердо произнес лекарь, и этот ответ разом отсек всю его минутную жестокость. — Стоит один раз позволить себе решить, кто должен жить, а кто нет, и на этом карьеру врача можно оставить. Сегодня я выберу смерть для бандита, завтра откажу в помощи вору, а послезавтра решу, что не стоит тратить время на безнадежного ребенка. Мое дело — шить и резать то, что повреждено. Судить его будет Бог. Или прокурор. Но точно не мой скальпель.

В амбулатории повисла тяжелая, звенящая тишина. Алина Николаевна, до этого молча стоявшая за спиной тёти, посмотрела на Зубова совсем другими глазами. В её столичной Академии много говорили о долге, о чести магистров и о служении Короне, но никто и никогда не формулировал суть спасения жизни так просто, страшно и кристально чисто.

— Всем нужно отдохнуть, пока не встало солнце. Потом Ваши Сиятельства смогут поехать домой. Отдыхайте в послеоперационной палате! — произнес хирург, — и ты Дуняша, и я пойду прилягу.

Когда тяжелые шаги Ивана Петровича затихли в коридоре, Алина Николаевна плотно прикрыла дверь палаты. Она повернула массивный ключ в замке, словно это могло отгородить их от пугающих событий нынешней ночи.

Елизавета Аркадьевна сидела на краю узкой госпитальной койки. Её пальцы, украшенные дорогими перстнями, всё ещё нервно подергивали край