Скальпель против магии - Аргус

— Алина, это безумие… — тихо, почти беззвучно выдохнула тётя, оглядываясь на бревенчатые стены. — Настоящее безумие. Мы сидели в запертой комнате в Тверской глухомани, за дверью караулили головорезы, а нас лечит… Кем бы он ни был, это не местный лекарь Зубов.

Алина подошла к окну, всматриваясь в предрассветные сумерки города N-ска. Её собственная ладонь до сих пор хранила ощущение странного, холодного покалывания — отголосок того, как она наполняла воду энергией по приказу доктора.

— Я знала прежнего Зубова, тётушка, — медленно произнесла Алина, повернувшись. — Три месяца назад отец вызывал его к захворавшему конюху. Тот Зубов был жалок. От него за версту несло дешёвой сивухой, руки тряслись, а из лечебных средств он знал только касторку и кровопускание. Он едва вязал лыко.

— А этот? — Елизавета Аркадьевна коснулась повязки на лице. — Этот держится как тайный советник. Взгляд — словно он насквозь меня видит, до самых костей. А как он говорил о жизнях? «Между их жизнями и нашими я выбираю наши»… Обычный земский лекарь скорее упал бы на колени перед Козырем или забился под стол от страха.

— Дело не только в характере, — Алина присела на табурет напротив тёти, её голос упал до заговорщицкого шепота. — Тётушка, вы не видели, что он делал там, внутри. Моя магия… Нас пять лет учили в Высшей Академии, что полостное ранение — это приговор. Живот называют «черной дырой» человеческого тела. Если туда попадает металл, ткани начинают гнить, и человек умирает в муках. Архимаги Жизни опускают руки! А он… он залез туда пальцами. Без капли магии.

— Господи помилуй… — Елизавета Аркадьевна перекрестилась.

— Он знал каждое сплетение, каждый сосуд, — глаза Алины лихорадочно блестели. — Он называл это «митозом», «линиями Лангера», «перитонитом». Я никогда не слышала таких слов ни в одном магическом трактате. Он шил разорванную кишку так, словно занимался этим тридцать лет подряд. У него совершенно другие, пугающие знания. Структурированные, холодные, гениальные. Как будто за его спиной стоит целая академия, о которой в нашей Империи никто никогда не слышал.

Тётя нахмурилась, превозмогая кокаиновое онемение, которое постепенно сменялось легкой тянущей болью.

— Ты думаешь, он чернокнижник? Заключил сделку с силами Тьмы, чтобы получить это мастерство? Или в него вселился бес?

— Бесы разрушают и сеют безумие, — покачала головой Алина. — А он созидает. Он вычищал каждую каплю грязи из раны этого разбойника с такой дотошностью, будто от этого зависела его собственная жизнь. И его слова о долге врача… Чернокнижники так не мыслят. Они эгоистичны. А Зубов… он смотрит на магию как на… как на отсталую глупость. Понимаете? Он не боится нашей силы. Он презирает её неэффективность.

Елизавета Аркадьевна замолчала, обдумывая слова племянницы. Свежий шов на её лице практически не болел, и это было лучшим доказательством правоты странного доктора. Каким бы пугающим ни был Иван Петрович, он вернул ей человеческий облик там, где пасовали лучшие столичные целители за тысячи рублей.

— Что ты собираешься делать, Аля? — тихо спросила тётя. — Если губернатор или церковники узнают, какими методами он пользуется… Его же запрут в монастырской тюрьме или обвинят в ереси.

Алина Николаевна поднялась, её подбородок упрямо приподнялся, а в зеленых глазах мелькнула фамильная гордость рода Елецких.

— Я не дам его в обиду. Я останусь здесь, в Павловске, под предлогом заботы о вашем здоровье. И я заставлю его научить меня. Его «чистые руки» и точный расчет в сочетании с моей магией… Тётушка, мы стоим на пороге чего-то невероятного. Этот человек перевернет всю медицину Империи, и я хочу быть рядом, когда это случится.

— Смотри сама девочка моя, и помни! Ты княжна Елецкая! А он пусть и гениальный, но все равно плебей! — строго сказала тетушка.

— Ты это о чем? — покраснела молодая женщина.

— Сама знаешь о чем! Мало тебе столичного князя? Не обожгись снова! И запомни одну истину. Можно стать гениальным врачом, прекрасным хирургом, и все равно остаться простолюдином! А аристократом можно только родиться! У вас не может быть ничего общего! Помни о своем долге и чести!

— Хорошо, тетушка, — ответила княжна, но про себя подумала, — «Это мы еще посмотрим»!

Операция закончилась, но настоящая игра в городе Павловске только начиналась.

Глава 13. Опасность.

Поспав два часа Зубов спустился вниз. Там уже вовсю хлопотала Дуняша.

— Ваша зеленная красавица уже со своей тетушкой отбыли свое поместье, — насупившись сообщила она ему.

— Ты все равно гораздо ее красивее! — рассмеялся молодой человек.

— Правда? — заулыбалась девушка, — идемте завтракать! Вчера даже поужинать не успели! Вы совсем себя не бережете!

— Дуняша, а сколько денег эти варнаки нам вчера за Козыря оставили? — спросил лекарь, садясь за накрытый ею стол, — садись завтракать тоже со мной!

— Спасибо, но я уже поела! Вы не поверите, Иван Петрович! — возбужденно всплеснула руками медсестра.

— Ну и сколько? — улыбнулся хирург.

— Десять тысяч рублев! Ассигнациями! Я столько денег в жизни никогда не видела! — чуть ли не с испугом произнесла кастелянша, — и что с ними делать?

— Да, сумма большая! — нахмурился попаданец, — как бы он не потребовал с нас за такие деньги что-то непотребное! Ты вот что Дуняша, запиши в журнале, что это пожертвование от неизвестного, и отнести сегодня деньги в банк. Пусть все будет официально. Как этот купец Артамонов приедет, поедешь с ним вместе. Его деньги положишь, и эти тоже. На свой счет.

— Иван Петрович, — Дуняша запнулась, — неужели Вы не боитесь доверить мне такие деньги?

— А что, должен? — улыбнулся молодой человек, — пройми, деньги это всего лишь деньги, как пришли, так и ушли. А вот доверие, оно гораздо дороже! А тебе я верю, даже больше, чем себе!

— Я не подведу! — пообещала девушка.

Пролётка, запряженная влекомая парой упитанных гнедых, тяжело покачивалась на ухабах Тверского тракта. Внутри, кутаясь в подбитое лисьим мехом пальто, сидел доктор медицины Конрад Иоганович Штольц — официальный врачебный инспектор Тверской губернии и по совместительству старший лекарь городского ведомства Павловска. Он надел пальто не потому, что ему было холодно. Так он выглядел солидней и важней.

Штольц был человеком грузным, пятидесяти