Фантастика 2026-16 - Александр Петрович Нетылев

Но ее предали. Один из мужчин, как всегда. Он ударил ей в спину и пленил ее.

И вот, теперь Эрвин ждала своей участи. Ждала, когда же один из тюремщиков не выдержит и примется насиловать ее. Это было неизбежно. Неизбежно с того момента, как она ощутила свою беспомощность. Мужчина, ощутив власть над женщиной, поступает именно так.

Всегда.

«Эрвин...»

Этот голос она узнала бы из тысячи. Голос, раздававшийся в ее голове. Ильмадика звала ее. Конечно. Она знала, что лучшая из ее адептов в беде. Она спешила на помощь.

«Владычица...»

Субреальность ее подсознания больше всего походила на склеп. Темный, тесный, душный склеп, в котором была похоронена Эрвина Араше. Женщина, слишком слабая для того, чтобы защитить себя.

— Здравствуй, Эрвин, — чуть улыбнулась Ильмадика.

— Владычица! У меня срочные новости! Предательство распространилось шире, чем мы думали! Весь Юг охвачен мятежом!

Богиня кивнула:

— Кто ими руководит?

— Похоже, что Адильс.

Еще один кивок.

— Ты очень хорошо поработала, Эрвин. Это знание может принести мне победу.

— Правда?

Несмотря на свое отчаянное положение, адептка ощутила искреннее, незамутненное счастье. Она была полезна своей Владычице.

— Правда.

Приблизившись к адептке, Ильмадика поцеловала ее в губы. Это был долгий и страстный поцелуй, от которого кружилась голова... Если такие слова были вообще применимы к тому, что происходило лишь в ее голове.

Но все хорошее когда-нибудь кончается. И оторвавшись от губ служительницы, богиня негромко произнесла:

— Ты хорошо поработала, любимая моя. Но теперь ты должна сделать кое-что еще. Ты должна умереть.

Эрвин кивнула, готовая сделать все, что от нее потребуется, и лишь через пару секунд до нее дошел смысл сказанного.

— Что?..

— Ты должна умереть, — терпеливо повторила Ильмадика, — Мятежники захватили тебя живой. Потому что хотят использовать против меня. Не позволь им сделать этого. Пожалуйста.

— Но... Может быть, если ты поможешь мне сбежать...

— Хотела бы я, чтобы это было возможно, — покачала головой богиня, — Увы, если такова судьба, то здесь даже я бессильна. Ты умрешь в этом плену. От тебя зависит лишь то, что случится до этого. Пожалуйста, Эрвин. Не дай им использовать тебя.

— Но... Как мне это сделать, Владычица?!

Адептке было физически больно смотреть на выражение отчаяния на лице Ильмадики.

— Используя ресурсы своего ума и тела, — ответила та, — Просто не используй дополнительных источников. Тебе наверняка не дали никаких ресурсов, из которых ты смогла бы извлечь энергию. Но это не значит, что ты не можешь использовать свою.

Она замерла, прислушиваясь к чему-то.

— Они идут. Сейчас к тебе войдут тюремщики. Они будут издеваться над тобой и насиловать. Не позволь им этого. Умри, но не дайся им живой... И постарайся своей смертью отомстить им.

Эрвин тяжело вздохнула, примиряясь с неизбежным.

— Да... Владычица.

— Прощай.

Вернувшись в реальный мир, Эрвин увидела над собой омерзительную рожу одного из мятежников. Пока что он ничего не сделал, — и она не собиралась давать ему такой возможности.

Она замычала от боли, когда ее виски сжались в ужасающем спазме. Сейчас она использовала куда больше псионической энергии, чем для Повышения или Понижения. Там она двигала за счет нее лишь мельчайшие частички — электроны. Уже выделявшаяся при этом энергия служила для движения атомов, — которые хоть и тоже неразличимы глазом, но больше и тяжелее их на порядки. Сейчас же она делала все одной лишь силой мозга. Ионизировала атомы и бросала их в бой, как оружие.

Как последний выстрел обреченного солдата.

Оковы на ее теле быстро раскалились, когда электрический разряд прошел сквозь них. А затем с ее тела сорвался сноп молний, поражая и тюремщика, и двух охранников. В смертной агонии они закричали, — но кажется, впервые Эрвин была к этому безразлична.

Впервые за долгие годы Эрвина Араше не чувствовала ни ненависти, ни злобы. Ничего. Все сгорело. Осталось лишь абсолютное спокойствие, перетекающее в блаженное забытье.

Как она мечтала об этом.

Умирающая адептка ощутила влагу на своем лице. Слезы. Она плакала, но это были слезы радости. Казалось, на грани слышимости она ощутила звавшие ее родные голоса. Ее брат. Погибший, защищая ее.

Папа... Мама...

Они ждали ее. Они так ждали ее. С момента, когда она умерла — тогда, шесть лет назад, — ее ждали среди умерших. И сейчас она присоединялась к ним. Оставив в темнице мятежников всю злобу и ненависть к мужчинам и к самой себе, отдав Ильмадике всю свою любовь, все свои страхи и желания, свой последний предсмертный хрип, Эрвина Араше покидала этот мир.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь спросил Лану, что для нее самое ценное в жизни, она назвала бы три вещи.

Гармония. Свобода. И красота.

Возможно, если спрашивающий подловил бы ее в подходящем настроении, где-то между ними она назвала бы и любовь, — но в любви ей никогда не везло, поэтому подходящее настроение с ней случалось редко.

По иронии судьбы, именно это были все те вещи, которых ей не хватало в ее нынешнем положении. Именно это так печалило её и так утомляло. Не страх смерти. Не близость врага. А роль рабыни и необходимость ежедневно сталкиваться с отношениями Ильмадики с ее рабами-адептами, — которые были какими угодно, только не гармоничными. То и другое было противно самой ее сути.

На этом фоне участие в организации бала походило на глоток свежего воздуха для человека, похороненного заживо. Хоть Лана и понимала, что кому-то это может показаться глупым, пустым и легкомысленным, но она ухватилась за возможность создать хоть что-то красивое, как утопающий за соломинку. Пусть, пусть это пир во время чумы. Но пока в мире есть красота, он не совсем безнадежен.

Благо, Кили отнесся к её идее с полным одобрением и помогал чем мог. В основном — деньгами, рабочей силой и тасованием вероятностей. «Настоящая женщина легко сделает из мужчины миллионера, если он был миллиардером», — пошутил он, выслушав ее первый запрос. Чародейка тогда хотела обидеться и сказать, что если он не хочет ей помогать, то и не надо, но вдруг поняла, что в его комментарии не было и тени упрека. Лишь добродушная насмешка. Кили действительно серьезно тратился на ее идеи, но парадоксальным образом ему это нравилось.

Окончательно она успокоилась по поводу трат, когда один из замковых